Чтение онлайн

Начальник, господин де Броваль, велел ему переписать письмо, и с этим поручением Дюма справился быстро и аккуратно. Он научился складывать квадратом письма, адресованные министрам и послам, прямоугольником — письма, направляемые инспекторам и начальникам различных служб, и писать почерком с наклоном вправо письма подчинённым. Дюма стал одним из лучших переписчиков; его работа была безукоризненной, его почерк казался выгравированным на меди, но, занимаясь перепиской, он повторял про себя те книги, что успел прочитать, заполнял память тысячами сцен из пьес, десятками тысяч стихов, сотнями тысяч исторических, научных, художественных подробностей.

За одним столом с ним трудился некто Лассань, сумевший привить Дюма свой интерес к старинным хронистам Жуанвилю, Фруассару, Монстрелэ, Шартье, Монлюку и дополнил ими, а также «Мемуарами» герцога Сен-Симона [68] список авторов Нодье. Дюма читал ночи напролёт и старался смотреть как можно больше пьес; Дюма был не нужен сон, поскольку для него достаточным отдыхом была механическая работа в секретариате.

С каждым днём он чувствовал себя всё более уверенным в своих силах; эту силу он ощущал даже в собственных руках. Однажды, когда его коллега Лассань должен был отвести свою дочку к дантисту, а та вопила от страха, Дюма ласково погладил девочку по лицу и сказал:

— Дантист не сделает тебе больно.

Вернувшись от врача, девочка гордо объявила: «Он не сделал мне больно». Читая спустя несколько лет какой-то труд о Месмере [69] , Дюма узнал название той способности, которой обладал: называлась она гипнотическим внушением.

Дюма везло решительно во всём!

Когда этот человек находил время для любви? Как читатель он был бездной, поглощающей целые библиотеки; как писатель он превратился в цунами, грозившее затопить континенты. Дюма утверждал, что его ум работает всё время, даже во сне, и создать книгу означает записать то, что уже в почти законченном виде существует у него в мыслях.

В 1851 году, оставшись без копейки после многих лет неслыханной расточительности, Дюма, которому угрожала орда кредиторов, эмигрировал в Брюссель, дабы избежать долговой тюрьмы.

Он задолжал около миллиона франков. Дюма снял на бульваре Ватерлоо небольшой особняк, где обосновался в мансарде и принялся за работу. Каждый вечер на первом этаже среди оставшихся у него холстов Делакруа, бронзовых статуэток Бари [70] и украшенных эмалью канделябров, в каждом из которых помещалось пятьдесят восковых свечей, Дюма принимал либо Виктора Гюго, находившегося в изгнании, и других политических эмигрантов, либо труппу танцовщиц.

И он плодил тома романов, статей, пьес; но брюссельский период отмечен главным образом написанием «Воспоминаний» Дюма. Хотя в них более миллиона слов, они доведены только до первых успехов Дюма в карьере писателя.

На странице 1062-й можно прочитать: «...у меня родился принц Уэльский [71] ...».

Всего пять слов о рождении первенца, и ни слова о его матери; по этому поводу ни до этого места, ни после в «Воспоминаниях» ничего не сказано. Как будто сына Дюма родила неизвестная женщина.

Откуда эта сдержанность? Почему вдруг иссяк этот водопад слов? Ведь тот же человек в возрасте шестидесяти восьми лет писал Лёмерру, одному из своих многочисленных издателей: «Написав более пятисот томов, — я уже давно потерял им счёт, — хочу завершить свою литературную карьеру поваренной книгой...».

Эта поваренная книга вышла настоящим монстром! В ней тысяча сто страниц, и только горчице посвящено не менее восьми.

В этой громадной книге можно найти всё, хотя слишком скромное место, отведённое в ней любви, и не делает её шедевром эпохи романтизма. География, история, наука, искусство рассматриваются в книге Дюма с точки зрения сосочков на языке. Перед нами проходят все великие чревоугодники и гастрономы — Лукулл, Людовик XIV, прожорливый Людовик XVI, Людовик XVIII, Талейран — и рассказываются все анекдоты, касающиеся их требований к еде. Ибо Дюма всегда помнил урок Нодье: он читал, читал, читал и, когда прочитанное переполняло его, выплёскивал всё на читателя. С его пера в любую минуту был готов низвергнуться поток слов.

Так, например, однажды на охоте Дюма, подстрелив последнюю куропатку, пожаловался на усталость и, извинившись перед друзьями, вернулся в гостиницу, где устроился в кресле перед камином.

Возвратившиеся с охоты друзья застали его спящим. Когда Дюма проснулся, они осведомились, хорошо ли он поспал.

— Я действительно немного вздремнул, — ответил он, потягиваясь и зевая. — Но прежде написал одноактную комедию...

И Дюма достал из кармана рукопись.

Можно ли представить себе такие условия, в которых Дюма не мог бы писать? Свои путевые впечатления он создавал не только тогда, когда предпринимал путешествие. Например, он задумал отправиться на Средний Восток, но так туда и не добрался. Это нисколько не помешало Дюма опубликовать рассказ о своём воображаемом путешествии под названием «Две недели на горе Синай». Книга имела большой успех, была переведена на несколько языков; туристы в течение многих лет карабкались на пирамиды и купались в Ниле столь же забавным способом, как это делал сам Дюма; хедив [72] Египта писал Дюма: «Египтяне не знали притягательной силы собственной страны до тех пор, пока не приехали вы и не раскрыли нам глаза».

Однако нога Дюма никогда не ступала на землю Египта.

Да, ничто не помешало бы Дюма писать.

В 1832 году во время антироялистских выступлений на улице Клуатр-Сен-Мерри Дюма едва не погиб. На следующий день утренние газеты сообщили, что он был задержан вместе с восставшими, поспешно осуждён и расстрелян на месте.

Это был день еженедельных обедов у Шарля Нодье, на которых Дюма теперь был уважаемым и нежно любимым завсегдатаем. Он поспешил отправить Нодье записку: «Уверяю вас, мой аппетит ничуть не пострадал в результате моего недавнего расстрела».

Но в тот же день Дюма примчался к Госслену, одному из своих издателей, и сказал:

— Мне необходимо как можно скорее покинуть Францию. Однако у меня нет денег. За четыре тысячи франков я сделаю вам книгу о Швейцарии.

— Ваш расстрел, похоже, не уменьшил ваших потребностей в деньгах, но он явно повредил ваш рассудок. Книг о Швейцарии великое множество, и они больше ничего не стоят. Тема вышла из моды. Я убеждён, что скоро люди снова вернут Швейцарию её коровам.

— Но, безусловно, есть одна книга о Швейцарии, которая ещё не написана, — возразил Дюма.

— Какая же?

— Книга о поездке Дюма в Швейцарию.

Писатель оказался прав, но Госслен ничего не хотел слышать, и другой издатель, Дюмон, составил себе состояние благодаря книге, которой суждено было на целые полвека стать чаще всех других переиздаваемым путеводителем по Швейцарии.

Дюма обошёл всю Швейцарию пешком, а это всегда единственный способ хорошо узнать страну. Он научился любить простых гельветов [73] и презирать швейцарцев — владельцев гостиниц. Дюма высмеял постели в гостиницах, на которых человек его роста проводил ночь в мучительных борениях со слишком короткой простыней и с ещё более коротким одеялом. Он возненавидел четырёхфранковые обеды за табльдотом; он съедал двойную порцию каждого блюда, и честность заставляла его платить за обед четыре франка вместо двух.

Вот как он рассказывает о том, что случилось с ним в Мартиньи, в гостинице «Дилижанс».

— Добро пожаловать! — вскричал хозяин, увидев Дюма. — Вы приехали в счастливый день.

— Почему же?

— Да потому, что, если вы пожелаете заказать обед, а не есть за табльдотом, сегодня мы сможем попотчевать вас отбивной из медвежатины.

— Неужели это вкусно?

— Как, вы не пробовали отбивную из медвежатины под масляным соусом? Сплошное объедение!

Дюма позволил себя уговорить, и вскоре ему подали медвежью котлету, источавшую аромат, развеявший все его опасения.