Чтение онлайн

Я не давал прохода старому министру, но он отвечал на все мои расспросы одной и той же фразой:

— Всему свой час. Ведь не бывает, чтобы на деревьях в одно и то же время набухали почки, раскрывались цветы и созревали плоды.

Я понял, что мне еще не скоро придется доказать свою отвагу на поле битвы.

Близился праздник в честь богов, покровительствовавших нашему городу. Народ отовсюду стекался в столицу, и Хастинапуру захлестывали людские волны. Десять дней длились празднества, и каждый день был так заполнен развлечениями, что время пролетело незаметно.

На последний день было назначено состязание, какое никогда раньше не устраивалось в столице. Придумал его верховный военачальник, которому хотелось распалить в воинах огонь соперничества: на арену выпустят необъезженного и неоседланного скакуна, и нужно будет вскочить на него, проскакать пять кругов и спрыгнуть на ходу.

Каждому участнику состязаний давали свежего коня.

Я загорелся желанием попробовать свои силы, но состязание было предназначено для простых воинов, а я — я принц, за жизнь которого мать так боится. Я сидел с отцом и матерью под королевским балдахином, не отрывая глаз от арены.

Уже четвертый всадник, не проскакав и круга, падал в пыль, сброшенный неукрощенным конем. Появился пятый конь — по три служителя с каждой стороны едва сдерживали его, а огромный белоснежный жеребец громко ржал, закидывая точеную голову, изгибая шею, упрямясь. Конь бил копытами, длинная грива разлеталась, как седые власы разгневанного святого, готового произнести страшное проклятие.

Толпа восторженно и испуганно гудела.

При виде белого коня я загорелся. Ноги напружинились, будто сжимая конские бока, тело напряглось, как тугая струя воды, выброшенная фонтаном.

Я повернулся к матери и увидел ужас в ее глазах.

— Велите увести коня! — шепнула она отцу. — Мне страшно! Я боюсь его! Будет беда… в последний день праздника…

— О королева! — усмехнулся отец. — Мужчина рождается для подвигов…

Вопль заглушил его слова.

Жеребец сбросил всадника, едва успевшего вскочить на него, и помчался по арене. Его пытались перехватить, но конь не давался. Зрители разбегались.

Кровь запела в моих ушах — мужчина рождается для подвига! Вперед, Яяти! Ты — будущий король Хастинапуры. Король не знает страха. Иначе завтра станут говорить, что Хастинапура подчинилась коню, и боги, и асуры, все узнают. Вперед, Яяти, сын отважного короля Нахуши!

Я ринулся вперед, но чьи-то руки цепко ухватились за меня. Я оглянулся. Мать.

Я рывком высвободился и прыгнул на арену. Людское море пенилось вокруг, но лица вдруг стали похожи на каменные лики статуй, а потом я просто перестал их видеть.

Я видел только коня. Он повернулся и глянул на меня, будто бросая вызов всем королям Хастинапуры. Я сделал шаг к нему. Еще. И вдруг мне показалось, что это никакой не жеребец, а просто заяц.

Я сделал еще шаг.

Визгливый голос зазвучал во мне:

— Безумец! Куда ты? В долину смерти?

— Нет! — крикнул я. — К вершине славы! И не боюсь! Вершина близко! Я на вершине!

Не помню, как все было дальше. Только помню, что я уверенно взлетел на коня. Конь понесся ураганом. Мне казалось, я мчусь на грозовой туче и молнии подвластны мне.

Круг. Еще круг. Толпа восторженно вопила.

Конь и всадник, животное и человек, белоснежный жеребец и юноша — они слились, их невозможно было отделить, как дурные и добрые деяния, совершенные в прошлых жизнях.

Пятый круг. Последний.

Я понимал, что победил. Мысли мои неслись быстрее коня, унося меня, увлекая за собой. Я не заметил, как падает пена с конской морды, как замедляется бешеный бег.

Пятый круг завершался чуть дальше королевского балдахина, где были мать и отец. Осталось совсем немного. Мне так хотелось увидеть гордость в глазах матери — ведь она пыталась удержать меня! Я повернул голову.

Миг оказался роковым. Я, видимо, ослабил хватку, и жеребец сбросил меня наземь — со всей ненавистью дикого животного к несвободе. Падая, я еще слышал истошные крики, но тут меня поглотила черная бездна.

Одинокий лучик света трепетал на краю бездны. Я не знал, где нахожусь. Сознание вернуло меня к боли, бившейся во всем теле. Кажется, меня швырнуло в воздух, как сухой листок, заверченный ветром. Я упал? Какая боль! Я потянулся рукой к голове. Тяжелое и мокрое.

— Мама! — закричал я во весь голос.

Мои губы едва шевельнулись.

Нежно звякнули браслеты. Мама. Я всмотрелся — нет, не мать. Чужая, незнакомая тень. Где я? А вдруг я уже умер? И лежу не в постели, а у смертных врат? И сама смерть склоняется надо мной? Но если она так прекрасна, отчего же человек ее боится?

— Принц?

— Кто это? Алака?

— Да, принц.

— Праздник уже закончился?

— Давно, принц! Восемь дней назад.

— Восемь дней?

Восемь раз восходило солнце, восемь раз заходило оно. Где же я был все эти дни? Мой разум устал от вопросов. Может быть, это уже не я — только мое тело сохранило прежнюю форму? Потому что я не существовал эти восемь дней!

Я спросил, где мать, и Алака ответила:

— Ее величество в своих покоях. Королева все это время отказывалась принимать пищу. Когда вчера она пришла взглянуть на вас, то лишилась чувств, едва только порог переступила. Лекарь распорядился, чтобы ее уложили в постель.

Поколебавшись немного, Алака добавила:

— От вас лекарь не отходил ни днем ни ночью. Молчал и хмурился. А вчера пощупал пульс и чуть не заплясал от радости. Алака, говорит, принц будет жить. Алака, я боялся, что изменило мне искусство врачевания, что опозорены мои седины. Но теперь я знаю: к полуночи или к рассвету, не позднее, сознание вернется к принцу. Не спи, Алака, пока он не откроет глаза. И помни, что повязка на его лбу все время должна оставаться холодной…

Тут Алака метнулась к подносу, стоявшему у постели. Теперь я мог получше разглядеть ее. Неужели это она склонялась надо мной? Или то была небесная танцовщица?

Я улыбнулся своим мыслям.

Возможно ли, чтобы красота прибывала, как приливная волна в океане?

Я глаз не мог оторвать от Алаки.

— Как же я могла забыть?! — торопилась Алака, выбирая фиал на подносе. — Принесла лекарственный отвар и забыла смочить им повязку… Закройте глаза, мой принц.

— Зачем?

— Лекарь предостерег меня, что ни единая капелька лекарства не должна попасть в глаза.

— Мои глаза не закрываются.

— Почему не закрываются?!

Ну как было объяснить ей, что я не в силах оторваться от ее внезапно расцветшей красоты? А вдруг Алака обидится? Она ведь мне почти сестра — мать Алаки была моей кормилицей. Даже мой отец выказывал Калике знаки почтения, а мать относилась к ней как к родной. Когда я был ребенком, мне говорили: слушайся Калику, она тебе вторая мать.