Чтение онлайн

Алака — дочь Калики, а я тут…

— Не закроете глаза, я с вами разговаривать перестану! — совершенно по-детски объявила Алака, я сразу почувствовал себя мальчишкой, будто эти слова погнали реку жизни вспять и ее воды отнесли меня обратно в детство.

Я быстро зажмурился.

Мы с Алакой вместе росли во дворце. Малышами мы были постоянно вдвоем, играли, ссорились, мирились. Когда мне исполнилось шесть лет, меня стали выводить на дворцовые приемы, возили по городу, наряжали на торжественные церемонии, брали на праздничные шествия — я все реже играл с Алакой, а потом и вообще забыл о ней.

Алака жила с матерью в задних комнатах на женской половине дворца. Она подрастала, ей поручали мелкую работу. Мне было предназначено стать королем и воином, Алаке — прислужницей. Наши пути расходились.

Цветочное благоухание пересилило горьковатый лекарственный запах. Не открывая глаз, я осторожно приподнял правую руку. Алака низко склонилась надо мной с фиалом в руках, кончик ее косы упал на мою щеку. Я зажал между пальцами шелковистые волосы, и сладостная истома разлилась по телу.

— Какой сильный запах…

— Это жасмин.

— Дай понюхать хорошенько.

Алака не ответила.

Все сады рая едва ли могли так благоухать, как жасмин, вплетенный в косы Алаки. У меня закружилась голова от аромата и от прикосновения ее волос.

Не понимая, что делаю, я притянул Алаку так близко, что губы ее коснулись моих. У нее они были влажными, а мои сразу пересохли, как у путника, давно блуждающего по пустыне. Умирая от жажды, припал я к влаге ее губ, но не утолил желания. Родник счастья, изливаясь, не приносил свежести, а обжигал, и я тянулся к влаге, чтобы унять жжение…

Я попытался приподняться, но резкая боль пронзила меня.

Вскрикнув, я снова рухнул во тьму.

Почти четыре месяца понадобилось мне для выздоровления.

Крик, что я испустил той ночью, возвестил мое возвращение к жизни. Горячка отпустила, однако боль продолжала терзать мое тело. Придворный лекарь прослышал о некоем искусном костоправе из дикого племени, обитавшего в лесах восточной Арияварты. Костоправа доставили в Хастинапуру, он умело вправил сместившиеся кости так, что мои члены обрели былую подвижность.

Яяти, думал я. Яяти — это я. Мое тело. Но внутри есть нечто иное, отличное от плоти. Что это? Как понимать природу бестелесного Яяти?

Мысли утомляли меня.

Еще раз: вот мое тело, но есть ведь еще сознание, душа. Видимо, Яяти способен существовать отдельно от них. В те восемь дней, что я провел без сознания, когда я глотал целительные настои — а мог бы проглотить и яд, — где был в те дни мой разум? А сознание? А душа?

Ответа не было.

В изнеможении я снова и снова смотрел на свое тело и говорил себе: «Ты заблуждаешься. Разве всегда враждебна твоя плоть? В ту ночь, когда ты целовал Алаку, разве не через плоть твою единственно ты наслаждался?»

Но не только мечты об Алаке скрашивали тягостные дни неподвижности.

Костоправ исходил всю Арияварту и многое повидал. Я был готов без конца слушать его повествования о пещерах и лесах, о морях и горах, о древних храмах и богатых городах, о разных людях, что живут на земле ариев.

Мне хотелось собственными глазами обозреть королевство, которым я рано или поздно буду править. Я представлял себе, как следую во главе войска за конем, как покоряю весь свет, победителем возвращаюсь в Хастинапуру, столица ликованием встречает меня, а впереди женщин, вышедших навстречу мне, — Алака с горящим светильником в тонкой руке.

Наконец, придворный лекарь возвестил, что принц Яяти здоров.

Я посвятил в свои мечты первого министра и моих наставников. Министр доложил отцу, и, как ни противилась мать, отец назначил день, когда жертвенный конь будет выпущен на волю.

Восемнадцать лун провел я, следуя за конем.

Конь поскакал сначала к северу, потом его путь повел нас на запад, юг и восток. Как прекрасна была моя страна! Сменялись времена года. Арияварта облекалась во все новые наряды, убирала себя новыми украшениями. Иногда она мне снилась, как живая женщина — с грудей ее холмов стекают реки, струясь материнским молоком, питающим миллионы ее детей!

Мне часто вспоминалась клятва, которую взяла с меня мать. Как можно променять эту красоту на жизнь в обители! О нет, я рожден, чтобы умножать славу и величие моей страны!

Не многие отваживались оказать сопротивление моему войску. Отец в свое время показал всей Арияварте, как сражаются хастинапурцы — король Нахуша победил самого Индру. Кому б достало безрассудства выступить против нас? А кто пытался, скоро убедились, что Яяти достоин своего отца.

Я радовался каждой стычке с непокорными.

Меткий стрелок, я всегда возвращался с добычей с охоты. Мой охотничий пыл не остывал, но охота — даже на крупного зверя — не могла сравниться со сражением, особенно против равного по силе неприятеля, которого ты должен одолеть.

Я с детства мечтал о битвах, победах, славе. Ринувшись на арену во время конных состязаний, я впервые узнал, как пьянит победа, даже победа, одержанная всего лишь над животным.

Я плохо спал ночами. Вваливался в свой шатер, шатаясь от усталости, но не мог заснуть до самого утра. Случалось ли вам видеть, как одна лошадь в упряжке играет и срывается в галоп, а вторая вяло цокает подковами? Вот так же мой разум неутомимо влек меня вдаль, хотя тело жаждало покоя.

Я думал о жизни, смерти, любви, боге. Запутавшись в мыслях, я лежал без сна.

Каждая клетка моего тела требовала одного — жить! Жить!

А разум вопрошал: «Зачем? И чего ради следовать за жертвенным конем? Ты ведь понимаешь, что можешь погибнуть в любой стычке с неприятелем. Ты жаждешь жизни, почему же тебя тянет туда, где привольно резвится смерть?»

Я не находил ответа и метался без сна.

В походе перед нами распахивались и величественные храмовые врата, и призывно приотворялись двери в домики танцовщиц.

Я входил в пещерные храмы, где из одного камня были вытесаны исполинские изваяния воителей былых времен и грациозно изогнутые женские фигуры.

Одна из них заворожила меня своей прелестью, и я приблизился, чтобы вглядеться в него. Пещера была пуста, мои воины остались ждать меня у входа. То была Рати, богиня страсти, оплакивающая бога любви Мадана, которого в ярости испепелил Шива. Я, не отрываясь, смотрел на ее небрежные одежды, на бессильно повисшие пряди распущенных волос, и жалость сжимала мне сердце. Забыв, что передо мной безжизненный камень, я шагнул к Рати и поцеловал ее в губы. Холод пещерной стены отрезвил меня…