Чтение онлайн

А сперва тебе так нравилось первое путешествие за пределами Лимы... Палящие дни под таким белым солнцем, что даже коням было трудно смотреть. Ледяные ночные привалы, разбитые на каменистых речных берегах. Изнеможение. Страх. Даже тропинка над пропастью — такая узкая, что ты могла идти по ней только пешком, ведя лошадь в поводу. То спереди, то сзади, то рядом, бок о бок.

Ты вспоминала, как твоё плечо прижималось к шкуре, как ты всем телом удерживала горячее конское тело от падения вниз, на камни. Если бы лошадь поскользнулась, то увлекла бы тебя за собой в бездну. Самым сильным и выносливым не всегда удавалось удержать своего коня. Самые лучшие индейские носильщики, и те падали и разбивались вместе со своими ламами. Ты знала, что по дороге к инкам отец каждый раз терял двоих-троих людей. Что ещё опасней был обратный путь, когда спускались с тяжёлой данью, навьючив животных тюками с провизией, курами и свиньями.

Но не надо думать о возвратном пути после того, что ты видела в Кантаросе. Лучше вернуться к началу. К пьянящему чувству, что ты идёшь в этой колонне по следам конкистадоров, поднимаешься вдоль ущелий, пересекаешь пропасти, приближаешься к тучам...

На этом тебе хотелось бы оборвать нить воспоминаний.

В деревне вы привязали лошадей у водопоя внизу. Все вместе поднялись к церкви, поскальзываясь на грязной мостовой. Здесь не было балконов на консолях, как в Лиме, не было каменных резных порталов. Кругом нищета. В канаве посредине текли нечистоты, смешанные с горной водой.

Звонили колокола. Печальный звон сопровождал вас до самого верха.

Впереди шёл священник с крестом. Вы четверо — отец, двое братьев и ты — за ним в ряд. Все в широких соломенных шляпах. Мужчины в высоких сапогах, со шпагами на боку. Ты в женском платье, как и положено. Сзади шли белые люди, служившие нам: солдаты, прибывшие с вами, и приказчики, смотревшие за порядком в Кантаросе. Затем пять касиков в длинных красных накидках на плечах, в ожерельях, со всякими знаками своего достоинства на груди, с жезлами в руках. Наконец, толпа индейцев в полном молчании, как неживые.

Ты слушала мессу в первом ряду, одна на левой половине. Ни рядом, ни сзади тебя не было ни одной женщины. Мужчины — белые — собрались на правой половине. Индейцы остались за дверьми.

Вопреки закону, который признавал наличие души у туземцев, отец наш приказал, чтобы никто из них, даже вожди, не мог войти в церковь. Священник лишь благословлял их с деревянного балкона между башнями над эспланадой.

Касики и слуги молились снаружи, на паперти, стоя на коленях перед распахнутыми дверьми. Деревянная ширма загораживала от них алтарь, который по благочестивому обычаю не должен быть виден с улицы.

Ширма была двустворчатая с росписью, которую ты хорошо запомнила. Справа изображались добрые индейцы, следовавшие за пастырями и другими испанцами. Слева — плохие индейцы в аду; одни варились в котлах, других пожирали чудища, похожие на свиней.

Ты потом мне однажды сказала, что и тут ни о чём не догадалась.

После мессы отец просил тебя остаться в церкви. Даже не просил, а прямо запретил выходить из неё. И опять ты ничего не заподозрила. Тебе и в голову не пришло спорить. Он закрыл за собой обе створки дверей, даже не подумав о том, что оставляет тебя в темноте. И снова ты не возражала.

На самом деле ты только о том и мечтала — остаться одной. Не для молитвы, а ради инструмента, который ты увидела в храме сбоку. Миниатюрный орган, построенный индейцами под присмотром прежнего священника. Редко, так редко приходилось играть на органе в своё удовольствие!

Ты знала, что играешь хорошо.

И ты предалась радости громогласных созвучий. Звучали все гимны, которые ты знала без нот. Церковь сотрясалась.

В перерывах ты слышала снаружи голос отца, извергавшего потоки страшных ругательств. Мы к его грубости были привычны. Он со всеми слугами в Лиме обращался как со свиньями и собаками. Да ты и сама, бывало, преспокойно употребляла грязные слова.

Играла ты долго. Без малейшего предчувствия, без тени догадки о том, что происходит снаружи.

Переиграв все песнопения, которые знала наизусть, ты ощупью пробралась к выходу.

Лучи заходящего солнца ослепили тебя.

Ты не сразу поняла, что они там делают, зачем там деревянная колода и котёл с варом. Не поняла и того, откуда здесь две огромные свиньи — два белых нехолощённых хряка, метавшихся зигзагами по эспланаде. Обычно местные свиньи были маленькие и чёрные. Эти показались тебе какими-то чудовищами.

Отец сидел спиной к тебе на высоком кресле, поставленном под аркадой. Перед ним стоял Херонимо.

Твоё внимание привлёк один чёрный невольник, которого на асьенде прозвали «Палач». Здесь у него в руках был не кнут, а топор.

Херонимо наклонился. Ты увидела, что он держит индейца на коленях, а Лоренсо насильно кладёт руку индейца на колоду. Над их головами сверкнула сталь. Топор упал. Крика не было. Только два хряка страшно захрюкали и кинулись к плахе. Человек на коленях упал ничком. Земля была вся в крови. Херонимо бросил обрубок, оставшийся на колоде, в большую корзину. Свиньи подбежали ближе. Херонимо немного помотал корзиной у них над мордами, дразня аппетит, как кормят собак. Потом медленно, нехотя, перевернул корзину и высыпал на головы хрякам целый дождь отрубленных ладоней. Свиньи с хрюканьем и с дракой принялись их пожирать.

Херонимо поднял индейца, подтащил к котлу и опустил культю в вар, чтобы прижечь рану.

Наказанный потерял не слишком много крови. Впредь он мог по-прежнему работать. Как и ещё десятка два покалеченных индейцев. Они пошатывались в сторонке, некоторые упали в обморок.

Херонимо и его люди подняли лежавших и поставили всех перед капитаном Баррето.

Отец встал, сделал несколько шагов вперёд по площади в сторону изувеченных. Он обратился к ним с длинной речью по-испански: они-де сами заставили его прибегнуть к этому наказанию. Если они будут продолжать его обкрадывать, резать и есть его свиней, пытаться убежать в горы, как сделали недавно, то им уже отрубят не руки, не ноги и не носы...

Он прервал свою речь и обернулся.

В этот миг он встретил твой взгляд.

Попытка восстановить мир... Общая работа с быками на домашней арене, разговор о будущем замужестве только тем и были: твоим первым шагом навстречу ему, первым опытом примирения.

В первый раз после той страшной поездки в Кантарос ты просила прощения.

И что же вышло? Тебя заперли. Допускали к тебе только духовника.

Херонимо торжествовал, то и дело повторяя пословицу, которая, на его взгляд, вполне передавала твоё положение: «Двум петухам на одной навозной куче не ужиться». Так изящно он намекал на твои отношения с доном Альваро и с отцом.

Твоё заточение продолжалось около двух месяцев. Торжества по случаю приезда вице-короля миновали. Ты на них не появилась. Наказание было исполнено. Наказание должно быть отменено. Так теперь постановила наша матушка.

Она была одной из первых красавиц Лимы. Но семнадцать родов всё-таки состарили и высушили её. Выходила она теперь только в церковь или в больницу на углу нашей улицы. Она навещала больных, шила, молилась и желала покоя. С нами, одиннадцатью оставшимися в живых детьми, она никогда не повышала голоса. Она была вальяжна, даже ленива, но тем не менее могла оказываться упрямой и неуступчивой, как король.