Чтение онлайн

Асмодей закрыл глаза. Он погрузился в ту сосущую пустоту, которая образовалась внутри него после потери магии. Он вспомнил, как сегодня утром не смог зажечь даже крошечную искру. Как его великое, устрашающее имя стало пустым звуком. Он был никем. Он был смертным, который скоро состарится, покроется морщинами и умрет, сгнив в земле. А Тео, бессмертный, безупречный Тео, останется с Марго навсегда в своем вечном, стерильном мире.

Эта мысль ударила его под дых. Страх потерять ее, смешанный с абсолютным бессилием. Тошнотворная, липкая, человеческая уязвимость.

Асмодей стиснул зубы и полоснул ножом по коже.

Кровь — уже не черная, демоническая, а густая, ярко-алая, человеческая — выступила на порезе.

Вместе с кровью в эту рану вылилась вся его боль. Отчаяние низвергнутого короля.

Он протянул руку над котлом.

Одна тяжелая, багровая капля сорвалась с его запястья и полетела вниз.

— Давай! — рявкнул он Марго.

Марго разжала пальцы, и сфера со Слезой Левиафана упала вслед за каплей крови прямо в кипящее варево глины и четверговой соли.

Звука не было. Был только мощный, сбивающий с ног толчок плотного воздуха. Марго отбросило назад, и она упала бы в траву, если бы Асмодей не успел поймать ее здоровой рукой, прижав к себе.

Над котлом повисла абсолютная, вакуумная тишина. Дым втянулся обратно. Огонь под чугуном мгновенно погас, покрывшись слоем сизого инея.

Баба Нина осторожно заглянула внутрь и удовлетворенно крякнула.

— Готово. Вынимай, Маргарита. Твой чертеж — тебе и в руки брать.

Марго выпуталась из объятий Асмодея и подошла к котлу.

На дне, среди остывшей серой жижи, лежал предмет.

Он не имел определенной формы. С одного ракурса он казался идеальным кубом, но стоило моргнуть, как он превращался в скрученную спираль Мёбиуса, пульсирующую темно-багровым светом — цветом крови и боли Асмодея. Предмет был теплым, как живое сердце, и от него исходила аура такого плотного, концентрированного неповиновения, что даже воздух вокруг него, казалось, искривлялся.

Это была Бомба Асимметрии. Абсолютный архитектурный парадокс, слепленный из слез морского чудовища, деревенской соли и разбитого сердца князя тьмы.

— Ну что, господа заговорщики, — произнес Шрёдингер, спрыгивая с поленницы и поправляя усы. — У нас есть оружие. Осталось только доставить эту посылочку прямо на стол императору Тео. Надеюсь, он любит распаковывать подарки, которые нарушают законы физики.

Переход обратно в Лимб ощущался так, словно их с размаху окунули в чан с ледяной хлоркой.

Никакого рева пламени. Никакого запаха серы, жженого сахара, пота или крови. Портал, который Шрёдингер с невероятным усилием прогрыз в ткани реальности, используя нестабильную энергию Бомбы Асимметрии, с тихим, вежливым звуком схлопнулся за их спинами.

Марго зажмурилась от невыносимо яркого света. Когда она открыла глаза, ее желудок сделал кульбит.

Они стояли в коридоре, который не имел конца. Он был ослепительно, хирургически белым. Стены, пол и потолок сливались в единое, пугающе ровное пространство, лишенное углов, плинтусов или стыков. Воздух здесь был отфильтрован до такой степени, что дышать им было тяжело — он казался пустым, мертвым, лишенным даже микроскопической пылинки. Температура составляла ровно двадцать один с половиной градус по Цельсию. Влажность — ровно сорок процентов.

Где-то на грани восприятия играла приглушенная, бесконечно закольцованная мелодия — гладкий, лишенный синкоп эмбиент, от которого через минуту начинали ныть зубы.

— Добро пожаловать в мой личный ночной кошмар, — прошептала Марго. Как архитектор, она физически чувствовала противоестественность этого места. Отсутствие теней убивало перспективу. Пространство давило на психику своей безупречностью.

Асмодей, стоявший рядом в своих синих трениках и фланелевой рубашке, тяжело оперся о стену. Его лицо приобрело землистый оттенок. Смертное тело бунтовало против стерильности.

— Моя империя... — хрипло выдохнул он. Его голос дрогнул, когда он посмотрел вдоль бесконечного коридора. — Что этот праведный ублюдок сделал с моим домом? Где крюки? Где реки кипящей лавы? Где, во имя бездны, живописные сталагмиты из застывшей боли?!

— Боюсь, ваше темнейшество, сталагмиты не прошли проверку по технике безопасности, — отозвался Шрёдингер. Кот материализовался прямо из воздуха у их ног. На фоне сияющей белизны его шерсть выглядела как оскорбление законов оптики. — Держитесь ближе ко мне. И, ради всего святого, не дышите слишком громко. Мои усы улавливают сканирующие лучи матрицы.

— Как мы вообще здесь прячемся? — Марго поправила лямки рюкзака, в котором тяжело и тепло пульсировала Бомба Асимметрии. — Здесь же спрятаться негде. Ни одной ниши, ни одной тени...

— Бомба бабы Нины создает вокруг нас локальный пузырь энтропии, — пояснил кот. — Для систем наблюдения Тео мы сейчас выглядим как статистическая погрешность, незначительный артефакт сжатия видеофайла. Но если мы начнем вести себя слишком шумно или эмоционально, алгоритм нас классифицирует и уничтожит.

Шрёдингер дернул ухом.

— Идут. В укрытие! Быстро!

Марго в панике оглянулась. Укрытий не было. Но ее архитектурный мозг за доли секунды просчитал геометрию коридора. Повинуясь интуиции, она схватила Асмодея за руку и потянула на себя, вжимаясь в кажущуюся монолитной стену. Она нажала на едва заметную фаску, и панель бесшумно отъехала в сторону, открывая крошечную техническую нишу — бывшую вентиляционную шахту, которую алгоритмы Тео еще не успели полностью замуровать.

Они ввалились в темноту и панель скользнула на место.

В нише было катастрофически тесно. Марго оказалась прижата спиной к холодной переборке, а лицом — к груди Асмодея. Она чувствовала, как тяжело вздымается его грудная клетка, как бешено бьется его смертное, уязвимое сердце под клетчатой тканью рубашки. От него пахло бабой Ниной, костром, землей и той самой мазью от мозолей. В этом стерильном аду этот запах казался самым прекрасным ароматом во вселенной — запахом живой, неидеальной жизни.

Асмодей замер, стараясь не опираться на больную спину. Его дыхание обожгло макушку Марго. В темноте его пальцы, замотанные в бинты, инстинктивно легли на ее талию, притягивая ближе, чтобы они точно поместились в узком пространстве. Это был жест не владыки, а мужчины, который пытался защитить то, что ему дорого.