Чтение онлайн

Элеанор сочувствовала Мэри:

— Когда я впервые увидела вас с Эрнестом в Петворте, то предположила, что вы с ним пара. Вы так гармонично смотритесь вместе, проявляете такой большой интерес к тому, что говорит другой. Я уверена, что все сложится. У меня есть предчувствие.

— Но если Уоллис не сможет стать женой короля, я не смогу стать женой Эрнеста. Мы все оказались в каком-то дьявольском тупике, и я не понимаю, как нам оттуда выбраться. — Мэри не могла рассказать им о беседе Эрнеста с Уинстоном Черчиллем, но они сами знали о том, что королю нельзя жениться на разведенной.

— Так пусть и остается любовницей, — предложил Ральф. — Английские короли всегда женились на каких-нибудь плодовитых молодых аристократках, способных дать им наследника и еще одного ребенка про запас, а женщин, к которым испытывали страсть, брали в любовницы. Эта система работает с незапамятных времен.

— Уоллис захочет большей стабильности, — озвучила свое предчувствие Мэри. — Ей важно иметь уйму денег и высокое положение в обществе.

Ральф прикурил сигарету, щурясь от дыма.

— Любовницы могут получить и первое, и второе. Король назначит ей пожизненное содержание. Не понимаю, из-за чего весь этот переполох.

«Если бы все было так просто…» — подумала Мэри. Уоллис хотела короля, а в придачу еще и благопристойность положения, когда дома ждет законный муж. А то, чего эта женщина хотела, она имела обыкновение получать. Помимо этого, Эрнест не сделал Мэри предложения. Он даже никогда не говорил ей, что любит. Она знала, что нравится ему, но вот захочет ли он жениться снова, когда окажется свободен от связывающих его брачных уз?

— Ты должна позволить мне написать твой портрет, пока ты здесь, — предложил Ральф. — Сейчас у тебя такое выражение лица, которое я бы с величайшим удовольствием запечатлел.

Они договорились, что Мэри не уедет до тех пор, пока Эрнест не найдет ей квартиру, и что работа над портретом начнется на следующее утро.

В понедельник утром с работы позвонил Эрнест и, когда Мэри спросила его, как у него прошли выходные в Форте Бельведер, ответил:

— Печально. Уоллис вела себя вызывающе, была более требовательной, чем обычно, и командовала королем самым унизительным образом. Заметив расстегнувшийся ремешок на туфле, она велела Эдуарду встать на карачки и застегнуть его на глазах у всех гостей. Лично я думаю, что она расстегнула обувь сама, дабы устроить для всех небольшую демонстрацию своей власти.

— Она спрашивала, поддерживаешь ли ты связь со мной? — осмелилась спросить Мэри.

— Спрашивала, и, боюсь, мне пришлось сказать ей, что ты гостишь у супругов Харгривз. Возможно, скоро она даст о себе знать.

Мэри хрипло засмеялась:

— Кто знает, может, она захочет принести извинения за то, что ударила меня. Хотя я в этом очень сомневаюсь.

Эрнест откашлялся и сменил тему, начав обсуждать квартиры, которые он посмотрел по ее поручению.

Мысли о Уоллис долго не покидали Мэри. Испытанная вначале боль постепенно превращалась в ярость при воспоминании о том, как ее ударили и бесцеремонно выдворили. «Ты пожалеешь об этом, — мысленно обещала она Уоллис. — Никто другой не будет поддерживать тебя так, как я». Мэри чувствовала и свою вину. Конечно, не нужно было спать с супругом своей подруги. Хотя та давно перестала быть женой своему мужу.

Письмо, которое пришло от Уоллис на следующий день, было полно сарказма:

«Ты как змея в траве. Я всегда была верна тебе, а ты спряталась у меня за спиной и действовала хитростью и обманом. Теперь я вижу, что с самого начала неправильно понимала твой характер, а ты всегда мне завидовала. Все, что бы у меня ни появилось, хотелось иметь и тебе. Ты пользовалась мной, чтобы попасть в те социальные круги, в которых вращалась я, понимая, что мои друзья никогда бы не приняли тебя в силу твоих собственных заслуг, потому что ты скучная, а твои разговоры нудные».

Письмо заканчивалось такими словами:

«Четко уясни себе: Эрнест никогда не будет полностью твоим. Его любовь ко мне всегда будет больше, чем какие-либо кратковременные чувства, которые он, возможно, испытывает к тебе сейчас».

Мэри ответила в тот же день, излив свой гнев на бумагу:

«Я не только никогда не завидовала тебе, но всегда жалела тебя. Бедная Уоллис, у ее матери мало денег! Бедная Уоллис, ее первый брак обернулся таким кошмаром! Бедная Уоллис, у нее нет родственников, которые могли бы поддержать ее… Я жертвовала собой, а ты просто использовала меня в собственных целях на протяжении всей нашей дружбы. Жак всегда просил меня остерегаться, потому что в тебе не было верности. И в глубине души я понимала, что это правда. Ты самый эгоистичный человек на свете, которого в других интересует лишь то, чем они могут быть полезны. Я больше никогда не буду сопереживать тебе. Что бы ни произошло дальше, ты заслужила это сама».

Письма шли туда и обратно, и каждое из них ворошило старое и норовило уколоть как можно больнее. Ярость придавала Мэри сил. Как только приходило новое письмо, она мчалась к письменному столу и рьяно принималась за ответные излияния. В одном послании она бросила Уоллис обвинение в том, что помимо принца она спала с фон Риббентропом, в ответ на это оппонентка назвала ее невежественной и жалкой.

Через неделю, что длилась эта переписка, Мэри позвонил Эрнест и стал умолять ее воздержаться.

— Уоллис жестоко страдает от язвы желудка, и я уверен, что обострение спровоцировал стресс от вашей переписки. Что бы она ни написала в следующем письме, не придавай этому, пожалуйста, значения, хорошо? Из вас двоих ты культурнее.

Мэри уже поперек горла встало то, что последнее слово всегда остается за Уоллис, но когда Эрнест обещал ей, что навестит ее у Харгривзов в ближайшие выходные, она смягчилась. Она всей душой жаждала увидеть его.

Вместо Уоллис она написала Баки:

«Не знаю, когда Уоллис превратилась в такую отпетую потаскуху. Я оглядываюсь на ее жизнь и удивляюсь. Может, это произошло в Китае, где она научилась замашкам, которыми не пристало обладать леди? Здесь, в Лондоне, я наблюдала за тем, как она околдовала короля, которого едва выносит, соблазнила нацистского шпиона и вела себя с бессердечным безразличием к чувствам Эрнеста — человека безупречных моральных качеств. Он до сих пор ее выгораживает, несмотря на все, что она на него навлекла, по причинам, которые мне никак не уразуметь».

Баки написала в ответ, что безумно рада новости о том, что Мэри больше не общается со своей подругой детства.

«Уоллис всегда была полностью сосредоточена только на себе, — писала сестра. — Раньше у мамы разрывалось сердце оттого, что она вертит тобой как хочет, будто тряпичной куклой, но сама ты этого никак не понимала. — И продолжала так: — У нас здесь газеты вовсю пишут об ее интимной близости с королем и только что проституткой ее не называют, но о нацистском шпионе нигде нет ни слова. Расскажи подробнее».

Мэри прижала письмо к груди. Несмотря на оказанное четой Харгривз гостеприимство, позирование для портрета, занимавшее ее каждый день, она очень тосковала по своему дому в Америке и по своей настоящей семье. Теперь Лондон станет для нее тоскливым местом без друзей.

Машина Симпсона подъехала к дому Харгривзов, и Мэри, выбежав навстречу, бросилась Эрнесту на шею и крепко поцеловала его в губы.

— Не могу передать, как сильно я по тебе скучала, — тихо сказала она и вдохнула его запах, вселявший в нее надежду.