Чтение онлайн

Рэйчел быстро зашагала по траве к дому, проклиная свои дурацкие тонкие каблуки, цеплявшие на себя пучки травы. Она поняла, что не знает толком, что будет искать, но надеялась, что опознает, если портрет где-то ей попадется.

Буфетная была размером с ее гостиную, и в ней были свалены в кучи самые разнообразные предметы: полосатые шезлонги, деревянные ящички для чая, древний пылесос и треснутая керамическая раковина. Пахло старьем. Рэйчел осознала, что даже не представляет, какого размера была картина. Если это была миниатюра, то можно даже не надеяться ее найти. Она вспомнила картину, висевшую на стене за головой Сьюзи в тот день, когда Алекс брал у нее интервью, и предположила, что этот портрет был примерно такого же размера: метр двадцать в высоту и около девяноста сантиметров в ширину. У стены она увидела стопку полотен и начала просматривать их. Большой паук удирал по полу.

Портретов среди тех картин не оказалось, и Рэйчел пошла в глубь помещения. Она подпрыгнула, когда из угла послышался скребущий звук. Рэйчел глянула туда, надеясь, что это только мышь, а не крыса, и в этот момент увидела оборот картины примерно того размера, что искала. Она потянулась к ней через какие-то коробки и, развернув полотно лицом к себе и увидев изображение, так и остолбенела. На картине была изображена невероятной красоты женщина в изумрудно-зеленом платье с глубоким вырезом.

В помещении было темно, поэтому Рэйчел перенесла портрет поближе к задней двери, чтобы рассмотреть его получше. У женщины были накрашенные рубиново-красной помадой губы и гладко зачесанные темно-рыжие волосы с пробором посередине и аккуратными завитками по бокам. Но самое главное — это зеленые глаза незнакомки. Они захватывали и не отпускали. Женщина улыбалась и смотрела прямо на зрителя, будто приглашая вместе посмеяться над какой-то шуткой. В углу была подпись: «Р. Харгривз ’36». Неудивительно, что жена художника хотела вернуть портрет. Он был прекрасен.

Рэйчел вынесла картину на улицу и направилась в сторону Джона Старки, на ходу решая, как быть. Может, предложить ему деньги? Но если так, то сколько? Она понимала, что Сьюзи не сможет возместить ей большую сумму.

Садовник поднял глаза и увидел приближающуюся Рэйчел.

— Он самый. Так значит, вы знаете Харгривзов, да? Тогда, я считаю, вам нужно забрать его. Если бы вы пришли на день или два позже, велика вероятность, что я бы уже сжег его. Некоторым вещам суждено сбыться.

— Вы уверены? — Рэйчел охватило возбуждение. — Я бы с удовольствием. Не могу вам описать, как она будет счастлива.

— Это, если хотите, было одним из последних желаний принцессы, поэтому я счастлив, что могу помочь вам исполнить его. Принесите-ка мне вон тот рулон скотча с кухонного стола, и я вам заверну картину.

Он приложил к полотну два больших куска картона, чтобы оно не попортилось в дороге, а когда закончил обматывать его скотчем, сказал:

— Вы ведь не из-за программы приходили, правда? А из-за картины. — Он понимающе посмотрел на Рэйчел. — Означает ли это, что Алекс ничего не заплатит мне?

Рэйчел понятия не имела, на какую сумму они договаривались, но решила, что, если понадобится, заплатит ему сама.

— Заплатит. Я обещаю. Он мой жених, поэтому я заставлю его.

Джои Старки рассмеялся.

— Замечательно, — кивнул он. — У него есть мои координаты. Как только сможет. Скажите ему, что это на рождественский подарок для жены.

Рэйчел пожала ему руку.

— Для той самой женщины, ради которой вы приехали в Париж? — улыбнувшись, спросила она.

— Для той самой, единственной и неповторимой, — ответил садовник. — Любви всей моей жизни.

— Я надеюсь, вы оба замечательно проведете Рождество.

Рэйчел поспешила за угол дома, держа картину перед собой. Ее пальто было всё в паутине и пыли буфетной, но об этом она подумает позже.

Она нажала на кнопку, чтобы ворота виллы открылись, подождала, пока они отъедут с механическим жужжанием, проскочила в образовавшуюся щель и быстро пошла по дороге через лес. Руки уже ныли от веса картины и от неудобного положения, похожего на широкие объятия, в котором приходилось держать ее.

Единственными новостями об Уоллис, поступавшими к Мэри, были еженедельные письма, которые та писала Эрнесту в «Альбион гейт». Прочитав, он передавал каждое письмо Мэри, и та знала, что между ними нет никаких секретов.

«Я умоляла Питера Пэна отпустить меня, — писала Уоллис, — ион ответил, что, если я уйду, он перережет себе горло охотничьим ножом… Каким же мужчиной-ребенком я себя обременила! Я не понимаю, как же так вышло. Проснувшись среди ночи, я иногда представляю себе, что я дома на Брайнстон-Корт и слышу твои шаги в коридоре. Ты идешь, сунув под мышку “Ивнинг стэндард”. Дорогой Эрнест, мне не верится, что такая вещь могла произойти с двумя людьми, которые всегда так хорошо ладили».

Эрнест только хмыкал в ответ. А Мэри скрывала свой гнев тем, что громко двигала стул, вставая из-за стола.

— Если она на самом деле хочет отделаться от короля, она может просто уехать. Мир достаточно огромен, чтобы где-нибудь затеряться.

Эрнест аккуратно сложил матерчатую салфетку и произнес:

— Она об этом думала, но король говорит, что найдет ее, куда бы она ни направилась. К тому же она знает, что я не могу обеспечить ей тот шикарный стиль жизни, к которому она привыкла.

— Я не понимаю, зачем тебе вообще ее обеспечивать, — пробормотала Мэри.

— И то верно. — Он встал из-за стола и пошел собираться на работу.

Мэри взяла письмо, чтобы посмотреть обратный адрес: Феликстоу. Это было место, где должно было слушаться дело о разводе. Второй раз в жизни Уоллис обязана где-то поселиться на достаточно долгий срок, пока ее дело будет рассматриваться в местном суде. Коронация была назначена на май 1937 года, и король надеялся жениться на Уоллис до этого, сразу после получения постановления суда в апреле. Мэри хотелось, чтобы можно было щелкнуть пальцами — и все уже сделано и со всем покончено. Это ужасно — ждать и беспокоиться о том, что где-то что-то может пойти не так.

По следующему письму Уоллис было ясно, что она находится в подавленном настроении кающегося грешника, но по-прежнему винит в своих бедах всех, кроме себя.

«Американская пресса, помимо того что печатает безумную ложь, причинила немыслимый ущерб всем сторонам моей жизни… Когда я в последний раз была на людях, фотографы преследовали меня повсюду». Ближе к концу письма были слова: «Мне жаль, что так вышло с Мэри, мне жаль себя, мне жаль короля».

«Что-то поздновато для сожаления», — подумала Мэри, не веря Уоллис ни капли. Она принимала драгоценности, принимала одежду, ездила в круизы. Ее жалобы в тот момент были сродни словам проститутки, взявшей с клиента деньги и заявившей ему: «Извини, но я, пожалуй, не пойду к тебе в постель».

Конечно, ни одну из этих мыслей Мэри не произнесла вслух при Эрнесте. Она оставалась культурной, спокойной женщиной, рядом с которой можно порадоваться мирной жизни. Порой было трудно сдержаться, но Мэри настроилась решительно.