Чтение онлайн

Шестаков самодовольно скрещивает руки на груди:

— Адвокат не может отказаться от защиты, Ниса, так что на такой исход даже не надейся.

— О, поверь, Тимур, — мой тон такой слащавый, что сводит скулы. — Я в состоянии сделать так, чтобы ты самочень сильно захотел отказаться от меня. И в твоих же интересах не проверять, как именно. Поэтому либо ты отныне согласовываешь свою позицию со мной, либо начинай подыскивать себе другого защитника. Уверена, Суходольский тебе поможет.В очередной раз.

Сказанное не вызывает у Шестакова восторга, и почти минуту мы сверлим друг друга взглядами в мрачной тишине слежки. После окончания судебного заседания пришлось потратить пару часов, чтобы дождаться, пока моего подзащитного вернут в стены изолятора, но без этого разговора было не обойтись.

— А что будет, если я стану тебя слушать, Ниса? — наконец, любопытствует он с сомнением.

— Ты ведь хотел выйти из изолятора? Я постараюсь сделать так, чтобы меру пресечения изменили на домашний арест.Дам тебе обещание. Но взамен мне нужна будет полная согласованность действий.

— А тебе правда под силу изменить меру пресечения? — Тим скептически хмурится, но после моего кивка продолжает: — Хорошо. Можешь считать, что ты меня уговорила. И как ты собираешься это сделать?

Вообще-то, с обещанием я немного поторопилась. Но то, что Шестаков взамен обязался не вставлять палки в колёса — уже результат.

— Изучу дело и сообщу. Но ещё один приступ самодеятельности, и мы разойдёмся, Тимур.

— Мы никогда не разойдёмся, Ниса. — Тим успокаивается так же быстро, как и разозлился, с усмешкой опирается плечом о решётку: — Знаешь, все эти годы мне казалось, что из жизни исчезла какая-то глобальная цель, пропал смысл. А теперь, с возвращением Князева и твоим вступлением в мою защиту, я снова ожил.

Поражённая тем, как точно собеседник охарактеризовал и мои собственные чувства, я замираю, стараясь не показать эмоций. Я ведь тоже эти годы провела, барахтаясь в мутной воде сомнений и противоречий. Тонула в густой и тёмной апатии, плыла по течению, а сейчас вынырнула, вдохнула чистый, режущий лёгкие, воздух, и до сих пор не поняла, куда плыть дальше. И нужно ли плыть вообще? Может, утонуть было бы лучше и правильней?

— Прошлое в прошлом, — равнодушным тоном заявляю я и, ощутив внезапный холод, обнимаю себя руками за плечи. — Князев давно живёт своей жизнью. Оставь его в покое.

Тим клонит голову к плечу, смотрит пристально. Не сумев разглядеть ничего существенного, снисходительно любопытствует:

— Правду говорят, что он скоро женится?

— Правду. — Я устало вздыхаю. — У меня тоже свадьба через неделю. Твоё противостояние и этот твой эндшпиль никому не интересны. Плохое забывается со временем. Спустя десять лет в моей памяти от нашей дружбы осталось что-то тёплое и светлое. Не стоит это разрушать. Это — причина, по которой я ввязалась в твою защиту, Тим. Пожалуйста, не заставляй жалеть об этом порыве.

Он смотрит долго и изучающе, но я искренна. Этот порыв — действительно одна из причин. Не хочу ненавидеть Шестакова. И чтобы он меня ненавидел тоже не хочу.

— Я тебя услышал, Ниса, — произносит он наконец и когда я покидаю слежку, тоже разочарованно вздыхает.

Сумеет ли он отказаться от войны? От партии, ходы для которой, очевидно, уже наметил? Не знаю. Но я предоставила Тимуру выбор и дала неплохой стимул к долгожданному перемирию.

Остаток рабочего дня проходит на автопилоте. Дела всегда хорошо отвлекают от тяжёлых мыслей, да и вообще от любых мыслей, кроме рабочих. Переговоры с двумя новыми клиентами, подготовка ходатайства по одному делу и жалоб по двум другим, попытка начать знакомиться с обвинительным заключением[1] Шестакова заставляют на время стереть из головы образ мужчины, ворвавшегося в мою жизнь, словно ураган. Заглушают голос здравого смысла, непрерывно звонящего гулким колоколом, возвещая о том, что всё, к чему я привыкла, готово рухнуть, как карточный домик.

— Я отвезла Савку на тренировку, но забирать — тебе, — заглядывает в кабинет Ксюша. — У меня через полчаса маникюр.

Не поднимая глаз от увесистого тома, отзываюсь:

— Угу.

Подруга на какое-то время застывает в дверях. Явно хочет спросить о том, как прошла моя встреча с Князевым. Поскольку я молчу, она так и не решается задать вопрос и вскоре, судя по негромкому щелчку замка, уходит. Но этот незаданный вслух вопрос я всё же задаю себе сама и отвечаю на него коротким и однозначным «паршиво». После этого сосредоточиться на деле уже не получается.

Десять лет каждый из нас жил своей жизнью, как умел. И мы с Елисеем вообще не должны были встречаться. А если и должны были, то не так. Но я успела понять, что жизнь любит такие шутки, сталкивая людей так, тогда и там, где это наименее необходимо.

Без пятнадцати семь я сгребаю со стола обвинительное и ноутбук. Выхожу на улицу. Лёгкий ветер заставляет волосы взмыть вверх. Деревья шуршат молодой листвой — хвастаются обновками. Сирень набрала цвет. Ещё позавчера наступление весны радовало. Сейчас — всё одинаково раздражает.

В машине собираюсь включить музыку погромче, но пока выбираю между Раммштайном и Эванесенс, к громкой связи подключается звонок от Кати:

— Как ты? — спрашивает она участливо и осторожно.

Но мне не нужно ничьё сочувствие, а непрошеная жалость злит. Я давно научилась не показывать эмоций и легко скрываю злость за воодушевлением:

— Прекрасно, Катюш. — Тараторю я и, резко крутанув руль, выезжаю с парковки на главную дорогу. — А ты как? Завтра всё по плану? Нам с Ксюшей без тебя не обойтись!

Не уверена, что этот театр её обманул, но задавать прямых вопросов Катя тоже не станет.

— Мама обещала посидеть с детьми. Но часов до двух, не позже. И только в том случае, если никто опять не разболеется.

Опять — это как в прошлый раз. Мой первый девичник Шумилова пропустила, потому что сын слёг с высокой температурой.

— Никаких опять! — Смеюсь, но смех получается ненатуральным, как миндальное молоко из тетрапакета. — На этот раз всё должно пройти идеально!

— Я постараюсь, — обещает Катя со вздохом. — Если что, попрошу Ника меня подстраховать.

После этого мы обсуждаем наряды для девичника и заканчиваем разговор лишь тогда, когда я паркую Харриер возле школы, где когда-то училась сама, а теперь тренируется Савка. Он ещё не заметил меня и неторопливо застёгивает на крыльце огромный рюкзак с формой. Остальные, более проворные маленькие каратисты, уже бегут навстречу родителям, когда я шагаю к кирпичной трехэтажке.

За эти годы не возвращалась в школу ни разу, даже по ступенькам крыльца не поднималась, предпочитая встречать сына на расстоянии. Так, словно там, дальше — запретная зона, ограниченная колючей проволокой и табличкой «не входи — убьёт». Даже ежегодные встречи выпускников игнорировала, стремясь оставить прошлое в прошлом.