Чтение онлайн

…У меня сложилось впечатление, что католическая религия есть худший вид идолопоклонства, каковое мнение укрепили мои многочисленные встречи и беседы с тамошними учеными и гуманистами. Этих достойных людей в Италии великое множество, что легко понять ибо чем больше нелепостей имеет вера, тем сильнее противодействие разума. Все итальянские монастыри и церкви наполнены мощами, которые представляют собой либо грубейшие подделки, либо предметы древнеримского языческого культа. Мне говорили, например, что папе Сиксту понравилась языческая статуя богини Минервы с копьем в руке. Он повелел, чтобы копье это было заменено крестом, и копье воистину убрали и поклоняются ей. Так же поклоняются статуям богини Дианы с полумесяцем, почитая их за изображения Девы Марии. Мне говорили еще, что знаменитый римский мастер Микеланджело Буонарроти создал для папы прекрасное мраморное изваяние, изображающее Богоматерь с мертвым Христом на коленях и называемое Пьета, то есть „оплакивание“. Причем добавили, что моделью ему служила древняя языческая статуэтка Афродиты, сиречь Венеры, держащей на коленях мертвого Адониса. Одну из таких статуэток, древность коей не подлежит сомнению, я буду иметь честь поднести Вашему Величеству.

Что до подделок, то рассказывали мне, что в Неаполе до недавнего времени чтили яко величайшую святыню чашу с кровью Вергилия, древнего поэта. Эта кровь обладала столь чудесными свойствами, что закипала всякий раз, как только городу угрожала какая-либо опасность. Правда, ныне, хотя сосуд и стоит на прежнем месте, но кипит в нем уже кровь Св. Януария — видно, Вергилиева кровь вся вышла.

Я же сам видел на днях, как в Генуэзской крепости монахи показывали премерзкого вида хвост и призывали лобызать его и платить за это деньги, ибо сие — хвост осла, на котором Иисус Христос якобы въехал в Иерусалим. И многие поклонялись и лобызали и давали деньги. Мне сильно хотелось поколотить этих мошенников, но удерживал мною же подписанный акт о свободе веры.

…Быв в Падуе, куда ездил я как частное лицо, случилось мне беседовать с мессиром Джакомо Забареллой [51] профессором философии в тамошнем университете. Он с большой похвалой поминал мне об одном монахе, сбросившем одеяние, брате Джордано Бруно Ноланце, который с превеликой смелостью проповедует везде систему Коперника и ниспровергает схоластические предрассудки. Говорил также, что сей брат Джордано отличен большим умом и ученостью, имеет степень доктора и написал несколько книг, в которых излагает свои взгляды. Поминали мне его и в Генуе, говоря, что сейчас он должен быть во Франции. Я заказал достать его произведения и воистину получил их, каковые предназначены в подарок Вашему Величеству. Равным образом взял я на себя смелость пригласить его в Виргинию, полагая, что Вашему Величеству было бы небезынтересно лично побеседовать с этим превосходным человеком…»

…Сидя в постели, среди подушек, Жанна слушала и не слышала. Каждая строка словно плугом взрывала ее воображение: принц, на коне, в золотом шлеме, как Баярд [52] , во главе своих войск… а вот он, законодатель и мудрый государственный муж, подписывает эдикты для покоренной страны… а вот он, под видом праздного путешественника, беседует с гуманистами о высоких материях… Он повсюду остается самим собой, ее принц, ее герой — спокоен без равнодушия, учтив без притворности, величав без фиглярства.

— Жанна, — сказала Эльвира, — да ты совсем не слушаешь меня, душенька…

Жанна встрепенулась:

— Нет, я все время слушаю внимательно…

— Но я уже пять минут как дочитала письмо и жду что ты скажешь.

— Что ты говоришь, — вспыхнула Жанна, но тут же нашлась. — Видишь, я думала, как наградить моих дворян Можешь передать Каролине, что завтра я сделаю ее супруга кавалером ордена Золотого Щита.

Весна в этом году была какая-то странная: понурая и серая, без солнца, без улыбки, точно девушка, насильно постриженная в монахини Стоял конец марта; снег давно сошел, и было тепло, но природа спала, не желая пробуждаться для нового цветения, словно ей надоел вечный круговорот времен года. Дни были тихие, почти безветренные, небо высокое, затянутое белесой плевой, и не было силы, чтобы разорвать ее, кинуть на землю золотые живительные лучи, отразить в водах чистую голубизну.

Тем не менее город жил радостным ожиданием прибытия италийского триумфатора. Воздвигались арки, пиротехники готовили небывалый фейерверк, на рынках шла самая бойкая торговля. Среди ожидающих едва ли не самой нетерпеливой была Ее Величество королева, хотя она и скрывала это от других. Принц, принцу, принца, принцем, о принце — только этим и были заняты ее ум и сердце.

Впрочем, орден Воителей Истины по ее инициативе устроил веселый ужин, который предполагался после диспута, но расстроился от того, что у Ее Величества болеланожка. Братья по вере собрались в малой столовой, облаченные в свои орденские рясы. Было отпущено много милых шуток по поводу того, как магистр ордена, преславный брат Жан Тюрлюр, едва не впал в ересь религии, и брат Агнус преподнес ему талисман, предохраняющий от опасных рецидивов, — медальон с изображением Эпикура и с надписью: Sola fide in ratio — «Только верою в разум». Жанна хохотала и веселилась от души вместе со всеми.

Вильбуа ждали со дня на день: он был уже в Трале-оде. Не ждал его один только герцог Марвы, отвергнутый любовник и неудачливый соперник. Он сделал все, чтобы достичь своей цели, и добился только того, что королева чуть не умерла, отравленная его рукой. Когда она начала выздоравливать, к нему, как ни странно, вернулась и надежда. Несмотря на весь позор, на полное, казалось бы, крушение, он крепко запомнил ее слова в Цветочной галерее: «Не сейчас, потом». Неважно, что она бормотала их бессознательно, в отчаянии — тогда ей было все равно, что говорить, — он запомнил ее слова и считал, что потеряна еще не вся надежда. Пусть приезжает Вильбуа. Он все равно приедет, с этим ничего не поделаешь, но это еще не значит, что все кончено. Стихи всегда давались ему легко, искусству стихосложения его специально учили в отрочестве конечно, это были не стихи, а стишки, но для глупеньких женщин они прекрасно годились. И вот, в эти дни, когда все ждали Вильбуа, он без особых усилий сочинил довольно обширную поэму, наполненную, как ему казалось истинным чувством. Он был из тех гладиаторов, которые даже будучи повержены, все еще сжимают в руке оружие и пытаются нанести удар; и он решил выстрелить этой поэмой в девочку — просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Конечно, от него самого она вряд ли станет сейчас слушать стихи. Она и в замке слушала их без особого интереса. Так пусть ей принесут эти стихи со стороны как сочинение неизвестного автора, и прочтут ей; а он будет здесь же и посмотрит. Подлинного автора она все равно угадает, в этом он был уверен; это-то как раз и было самое интересное.

Устроить весь этот spectaculum ему было нетрудно Он подобрал даже участников: королева, сам принц и принцесса Каршандарские; церемониймейстер Кремон и носитель королевской мантии Эрли — в качестве статистов. А стихи принесет Альтисора.

Итак, все участники сидели в малой гостиной, и Кремон весьма нудно описывал церемониал встречи Вильбуа. Жанна скучала — как и полагалось по сценарию. Доложили об Альтисоре; он вошел, сияя своей лукавой улыбкой и орденскими знаками — золотой цепью на шее и эмалевым щитком на левом рукаве, у плеча.

— Граф, повеселите нас чем-нибудь, — сказала Жанна.

— Приказание Вашего Величества пришлось как нельзя более кстати, — поклонился ей Альтисора. — Я шел сюда именно с тем, чтобы предложить вниманию Вашего Величества высокоторжественную поэму, всю в октавах и прочих завитушках. Жаждущий славы и поэтический лавров автор не осмелился предстать перед Вашим Величеством… да, возможно, его просто не пустили бы, но я согласился составить ему протекцию.

— Жаль, что нельзя видеть автора, — сказала Жанна — Что же, он беден, худо одет?

— Нищ, убог и несчастен, Ваше Величество, — отвечал Альтисора. — Впрочем, это видно и по содержанию стихов.

— Случается, что авторы нарочно надевают маску нищих и убогих, чтобы вернее добиться успеха, — вступил в игру Лианкар, — вы слыхали об этом, граф?

— Слыхал и про такое, ваше сиятельство, — спокойно отпарировал Альтисора. — Вы хотите знать, не я ли сочинитель этих стихов, не так ли? Отвечу вам прямо: не я Ибо самое большее, чему смог научить меня мой учитель поэзии — это отличать сонет от терцины, и то с трудом… Разрешите читать, Ваше Величество?