Чтение онлайн

Чем ближе Вильбуа подъезжал к Толету, тем сильнее поднималась в нем какая-то неясная радость. Эта радость была безымянна, и он не желал называть ее по имени, хотя отлично знал его Эта радость поддерживала его во всех перипетиях кампании, и теперь ему хотелось продлить состояние этой радости, ничем не отвлекаясь на неторопливом пути к ней.

Радость эта называлась Жанна. Достигнув Толета, он наконец разрешил себе признаться в этом. Он ждал встречи с этой девочкой, которая была королевой. Ждать осталось недолго — до завтрашнего утра, всего несколько часов Он не чувствовал ни усталости, ни голода. Он ходил взад и вперед по кабинету своего особняка, не приказывая даже дать света: в полумраке лучше были видны волнующие образы, столь долго хранимые им в самой середине души. Ясные голубые глаза в пушистых ресницах, глядящие на него сначала с тревогой, с напряженным любопытством, а потом — ласково, дружески или, может быть, даже более чем дружески… Тонкие пальчики, держащие перо над королевским декретом… Очаровательно фыркающий носик: «Нет, принц, мне это не нравится». Когда она внимательно слушала его, сложив тонкие пальчики под нежным подбородком, ее розовые губки раскрывались, обнажая ряд зубов… Вильбуа даже слегка застонал.

В этот блаженный миг явился граф Эрли.

Принц смотрел на него, как на злейшего врага. Пока вносили и расставляли свечи, он молча сопел. Наконец слуги вышли.

— Вы посланы Ее Величеством? — спросил Вильбуа.

— Хм… отчасти, ваше сиятельство… — ответил граф Эрли, кланяясь, как паяц. («Тогда какого же черта?!» — хотелось крикнуть принцу.) — Эээ… ваше сиятельство… ээ… на моей обязанности лежит… э… как бы это сказать… а! ознакомление!.. да, именно ознакомление вашего сиятельства с регламентом завтрашнего дня…

— Изложите, — сказал Вильбуа немного мягче.

Граф излагал долго и нудно: он плохо владел речью, и ему удавались только короткие фразы, но перед италийским триумфатором ему ужасно хотелось блеснуть слогом, что непомерно замедляло дело. Все же Вильбуа удалось понять, что назавтра ему предстоит сначала королевский прием в Мирионе, затем — парад его войскам, затем — благодарственная месса в соборе Омнад, затем — банкет в Мирионе, вечером — бал в Аскалере, фейерверки и прочее… Граф Эрли разошелся и принялся было описывать праздничное убранство Толета, но тут уж Вильбуа не выдержал и заявил ему прямо, что праздничное убранство он как-нибудь разглядит и сам, но рискует и не разглядеть, если не поспит хотя бы немного. Носитель королевской мантии наконец ушел, и Вильбуа лег в постель, но заснуть ему не удалось. Он старался вызвать видения своей радости, но и это было тщетно. «Чертова марионетка, попугай косноязычный!» — ругал он ни в чем не повинного графа Эрли. В пять часов утра он не выдержал, встал и приказал ванну.

Его одевали необычно долго и тщательно. Через два часа, завитой, атласно выбритый, в оливковом мундире с откидными рукавами, в пышном бархатном плаще, он был вполне готов. Он отослал слуг и внимательно осмотрел себя в зеркало. «Мне даже самому трудно себя узнать, я вырядился, как Лианкар, Кремон и Уэрта, вместе взятые, — прошептал он, улыбаясь своему отражению. — Они лопнут от зависти, увидев это оранжевое генуэзское шитье… А эти кружева, этот брильянт в галстуке? Положительно, я стараюсь походить на Бога… но ведь это для нее для моей богини…» Он пристегнул шпагу миланской работы и, как венец, водрузил на голову золоченый шлем с белым плюмажем.

Все, вплоть до носков сапог, было продумано.

— Марс готов, — произнес он вполголоса. — Что ж моя богиня… как она встретит… — И он резко отвернулся от зеркала Его офицеры уже ждали в передней.

Солнце не вышло на небо и в этот день, однако никто не склонен был усматривать в этом дурные предзнаменования. Берега Влатры были заполнены народом; все смотрели, как принц поехал по рядам своих войск, ждущих сигнала в Парадной улице и на площади Мрайян, и под звуки фанфар проследовал через подъемный мост в Мирион, расцвеченный флагами.

Рыцарский зал был пуст и гулок. Первейшие люди королевства выстроились тонкими цепочками по стенам. Не видя их, Вильбуа пошел прямо, к балдахину, под которым стояла королева. Ее он, собственно, гоже не видел, но чувствовал на себе ее взгляд. Под этим взглядом (все другие были не в счет) италийский триумфатор смешался и шагал неуклюже, бухая сапогами и звякая шпорами. Его стеснял непривычный роскошный костюм. Лишь у самых ступенек он решился мельком посмотреть на нее…

Она была в тяжелом бархате с красноватым отливом, богатое золотое шитье покрывало ее с головы до ног; алый ток с белыми перьями был приколот к высоко взбитым волосам — она была великолепна, как богиня. Увидев свои костюмы, они поняли, что старались друг для друга, — и вспыхнули одновременно.

Вильбуа тут же преклонил колено.

— Приношу Италию к ногам Вашего Величества, — хриплым от волнения голосом произнес он, глядя на золотые узоры ее юбки.

Жанна сошла на последнюю ступеньку и протянула ему руку.

— Встаньте, маршал Виргинии, — звонко сказала она. — Я счастлива приветствовать вас.

Осторожно коснувшись ее руки, он вскочил, как на пружинах. Он плохо видел, плохо слышал и плохо понимал, что происходит Он взял поданный ему на подушке маршальский жезл, подставил кому-то руку для орденского шарфа. Просветление наступило на секунду — королева, наклонившись к нему, надевала на его шею цепь Святой Девы, ее свежая щека была совсем рядом с его губами, глазами…

— Ваше Величество… — прошептал он неожиданно для себя.

— Я так рада видеть вас, — услышал он ее ласковый голос, и это лишило его последней способности соображать.

Для Жанны существовало только одно — принц Огенский, в сиянии военных орденов, полководец и герой, осененный золотым шлемом, именно такой, каким он виделся ей в ее мечтах. Был парад, пестрели знамена, тускло светило оружие, гремел мужественный марш — все это был Вильбуа. Перед ее глазами проплывали сотни солдатских лиц — все это было лицо Вильбуа. Она видела руку, приветствующую войска, — в этой руке был маршальский жезл, и это была рука Вильбуа. Из всех великолепных мужчин, окружавших ее, Вильбуа был самым великолепным. Что мог Лианкар — сочинять двусмысленные стишки, не более… он мог еще и другое (не думать о Лианкаре!)… А этот — этот водил армии, дарил ей короны, клал к ее ногам целые страны…

Жанне было трудно дышать от восторга Рука Вильбуа, полководца и маршала Виргинии, была так близко, что касалась ее руки.

Потом был собор — сотни свечей, победное рычание органа, заполняющее торжественную высь, ангельское пение детских голосов. С замиранием сердца Жанна смотрела, как Вильбуа протянул под благословение кардинала Мури свой маршальский жезл — белый, с золотыми трезубцами. Она забыла о той страшной ночи, когда она пришла сюда умолять Бога сама не зная о чем Бог был рядом, вот тут. Жанна смотрела на распятого Иисуса и видела величавое лицо Вильбуа. Его рука, рука бога войны и победы, была так близко, что касалась ее трепещущей руки.

Потом был бал Жанна смеялась, пила вино и танцевала очень много Она, как ребенок, хлопала в ладоши, любуясь из окна великолепным фейерверком Когда шли к ужину, стоявший в дверях лейтенант Бразе, подтянутый и бледный, поднял шпагу и прекрасным голосом крикнул «Дорогу королеве!» Жанна скользнула по нему отсутствующим взглядом и отвернулась. Рука Вильбуа, принца-триумфатора, была так близко, что касалась ее горящей руки…

Наутро третьего дня, когда окончились празднества, королева пригласила Вильбуа для дружеской беседы с глазу на глаз. Они оба волновались, ожидая от этой встречи чего-то большего, чем просто обмен словами и фразами. Жанна была оживлена, принц сдержан, но только потому, что он лучше ее умел быть сдержанным.

А сдерживаться было трудно, и сегодня труднее, чем когда-либо. Вильбуа уже укорял себя за то, что дал себе поблажку и назвал свою радость по имени. Он ждал встречи с ней, и она, оказывается, тоже ждала встречи с ним, и ждала гораздо сильнее, чем он мог предполагать. Он не спал всю ночь после того, первого дня, потому что он видел ее глаза, которые весь день были устремлены на него одного, потому что он слышал ее голос и те слова, которые она в Рыцарском зале шепнула ему одному. В тот день она и одета была для него одного, и сегодня тоже — она была в легоньком облегающем платьице, с открытой шеей и плечами. Сегодня сдержаться было труднее, потому что они были одни, и он чувствовал нервную дрожь, сотрясающую ее; однако он сдерживался и старательно рассказывал ей об Италии Сегодня не было нужды выдерживать этикет (какой уж там этикет), и когда она, как бы увлеченная его рассказом, придвинулась к нему, он, тоже как бы увлеченный, встал, начал представлять ей что-то в лицах (она смеялась, как колокольчик), потом отошел к окну и говорил оттуда. Наконец он замолчал.