Чтение онлайн

Жанна соскочила со своего места и подбежала к столу.

— Принц, вы очень развеселили меня своими рассказами, очередь за мной… — Она достала несколько листков. — Мне принесли поэму, преуморительную, вы изображены в виде Фаэтона, крадущего с неба облака…

Солнца не было и сегодня, и в комнате было темновато.

— Ничего я не разберу… — пробормотала она, подходя к окну. — Сейчас я найду это место…

Он стоял спиной к окну, она — лицом к окну, рядом с ним, почти касаясь его. Вильбуа перестал дышать. Совсем близко с его губами был ее затылок и белая девическая шейка, вся в золотистых колечках и завитках волос. Сквозь нежную кожу проступали позвонки. Он стоял и смотрел, впившись ногтями в ладони. Почему она стоит здесь и мучит его? Он устал не дышать, но не мог вздохнуть, потому что слышал, что и она стоит не дыша.

— Ах, где же это наконец, — досадливо прошептала она.

Вильбуа коротко, с трудом передохнул.

«Кому будет принадлежать все это? Кто возьмет ее за плечи, разведет губами светлые колечки волос и поцелует в твердые косточки позвонков?.. Перед кем эта девочка будет стоять покорно и трепетно, шепотом повторяя еще, еще, милый, любовь моя…»

— Вот, нашла, — сказала Жанна без всякого выражения и прочла вслух несколько строк. — Не правда ли, это пресмешно?

Она посмотрела в глаза Вильбуа, но в лице ее не было ни веселья, ни улыбки.

— О да, Ваше Величество, — сказал он, силясь улыбнуться, но у него ничего не вышло. — Автора следовало бы вознаградить.

— Он уже достаточно вознагражден, — сказала Жанна, отходя к столу. Наступило тягостное, свинцовое молчание.

И плечи, и завитки, и шейка, и все ее — могло принадлежать ему, но принц Отенский был не герцог Лианкар.

Придворная хроника гласила: герцог Марвы предлагал королеве устроить праздник по случаю годовщины ее восшествия на престол, но его предложение было отклонено. Граф Горманский, вернувшийся из Фригии, был встречен Ее Величеством преласково, пожалован орденом и подарками от купечества. В последних числах мая Ее Величество намерены выехать в замок Л'Ориналь Принц Отена маршал Виргинии Карл Вильбуа приступал к исполнению своей должности государственного секретаря, приняв дела от принца Каршендара Лодевиса Гроненальдо… и так далее.

Одного события придворная хроника не отметила. Во-первых, потому, что касалось оно человека ничтожного; во-вторых, этого события нельзя было отметить, поскольку оно не совершилось, оно было только замыслено.

Лейтенант Бразе замыслил проникнуть в спальню королевы.

Прошло более двух месяцев с той сумасшедшей ночи в кордегардии, и за это время лейтенант извелся до последней степени. Он пытался заставить себя не думать о королеве с помощью презрения к себе, но это было бы очень слабое средство. Пробовал он и заливать пожар вином, но это давало совершенно обратный эффект: под действием винных паров ее образ вставал перед ним совсем уже как живой. Тонуть в вине ему было глубоко противно — он не мог даже видеть мертвецки пьяных, и если бы он сам допился до такого состояния, то, протрезвев, он просто покончил бы с собой. Пожалуй, наиболее верным способом было бы обратиться к женщинам, но об этом у него не возникало даже мысли.

Раз так, то все его усилия не думать о королеве были жалкими попытками загородить поток с помощью соломы и щепы. Кирпичи и камни лежали у него под рукой, но он не желал ими пользоваться. И тогда он решил дать себе поблажку — написать ей письмо.

Это, второе, письмо лихорадочно писалось всю ночь на многих листах, и утром было, разумеется, сожжено. Носить его с собой лейтенант боялся — выкрадут или можно потерять; оставлять дома тоже было рискованно — хотя он и полагался на своего слугу, но мало ли чего не бывает. Он поклялся себе, что больше не станет писать ей писем, но на другой же вечер написал снова и сжег… и так он делал несчетное число раз. Бумага была дорога, но это была его единственная радость.

— Черт возьми, — бормотал про себя лейтенант Бразе, расхаживая по двору Дома мушкетеров в ожидании караула, — ведь этак недолго и с ума спятить. Стоит мне увидеть ее издали, с Вильбуа или этим сладкомордым Лианкаром — и я уже зарядился вдохновением на двадцать листов! От всей этой писанины я плохо сплю и у меня слабеет рука — я заметил это вчера в фехтовальном зале. Скверно. Я несомненно сойду с ума, если буду и дальше сидеть, как крот, уткнувшись в собственные мысли. Самоубийство? — нет, ни в коем случае. Впрочем, да, это тоже самоубийство, но такое, какое мне подходит! — Он стиснул зубы. — Пусть я обманывался и продолжаю обманываться. Пусть она не любит меня и вообще знать не хочет — почему бы и нет, ведь она королева, а кто я? Но зато я ее люблю, это несомненный факт. И я проникну к ней… сегодня вечером, и будь что будет. Если я найду смерть — Боже мой, я встречу ее с радостью. Итак, сегодня вечером, и если худший исход радует меня, как лучший, то что же тогда говорить о лучшем!

В этот момент подошел Грипсолейль, и лейтенант воодушевленно крикнул ему:

— Чудесно, превосходно! У вас вид Баярда и всех виргинских маршалов, Грипсолейль! Вы просто бог войны, и я не узнаю вас!

«А я вас, мой лейтенант», — чуть было не брякнул никогда не ищущий слов Грипсолейль; но ему следовало сказать нечто совершенно иное — он вытянулся, чтобы хоть немного оправдать данную ему оценку, и отчеканил:

— Взвод построен и готов к несению караула!

— Отлично, — сказал лейтенант Бразе, надевая перчатки.

…Шесть часов караула истекли, как и все на свете. Отпустив своих мушкетеров, лейтенант Бразе пробрался в дворцовый сад. Он стоял между кустами жимолости, пахнущими первой весенней свежестью, и неотрывно смотрел на окна ее спальни. Они были темны. Ему было известно, что Ее Величество ужинает с иностранными посланниками, но скоро уйдет к себе. Тогда нужно будет пройти сто шагов, перемахнуть через внутреннюю решетку и, обманув бдительность часового, проскочить к двери бокового хода, подняться по винтовой лестнице… О том, что эта дверь может быть заперта, он как-то не думал. После лестницы будет хуже — там можно нарваться на фрейлину, девчонка поднимет крик… Не убивать же ее. Эх, семь бед один ответ!

Начал накрапывать мелкий теплый дождь. Лейтенант не замечал его: капельки как будто испарялись, не долетая до его разгоряченного лица. Галерея, ведущая в сад, внезапно осветилась, тишину разрезали фанфары и громкие крики: «Дорогу королеве!» По лестнице сходила вниз пестрая процессия: трубачи, мушкетеры, факельщики, господа и дамы… и наконец она появилась на верхней ступеньке.

Но Боже мой! до какой степени она была неприступна и холодна, до какой степени она была королева! Какое каменное высокомерие облекало ее всю! Дождинки, упавшие на ее лоб, щеки, презрительно поджатые губы, в свете факелов блестели, точно на фарфоре. Лейтенант стоял среди низких кустов, запахнувшись плащом до самых глаз; он был виден по плечи, но ему было решительно все равно, заметят его или нет. Каким-то чудом не заметили. Он устремил на нее застывший, отчаянный взгляд; она прошла в нескольких шагах от него и не почувствовала его взгляда.

Процессия скрылась за деревьями. Ее Величество, гостеприимная и радушная хозяйка, вела своих любезных иностранцев осматривать мраморную статую Давида привезенную из Италии принцем Вильбуа, правда, копию, но знатоки находили, что она не уступает оригиналу.

Лейтенант Бразе проводил их глазами. Он увидел как осветились окна ее спальни. Надо было идти, раз уж он решился. Он вышел из кустов жимолости, добрел до внутренней решетки, взялся руками за прутья и прижался к ним, притиснулся лицом.