Чтение онлайн

Эльвира позвала Анхелу, помогла ей снять доспехи и повела умываться. Жанна прислушивалась к плеску воды, умиротворенно посасывая апельсин. Анхела вернулась свежая, в свежей рубашке.

— Продолжим обед, — сказала Жанна. — Садитесь, Анхела. Эльвира, дай мне еще апельсин… пожалуй, я согласна и на цыпленочка.

Снаружи раздался знакомый грохот.

— Сражение возобновилось… — прошептала Жанна. — Ну и пусть… Надеюсь, его не проиграют без нас… Не спешите, мои милые.

Она сама подавала пример, неторопливо обгрызая цыплячьи косточки. Грохот боя, казалось, не занимал ее совершенно. Эльвира и Анхела тем не менее быстро закончили свой обед и привели себя в порядок.

— Ваше Величество! — крикнул снаружи дежурный адъютант. — К вам герцог Лива!

— Прикройте меня, — сказала Жанна.

Блистательный герцог Лива ворвался в королевскую палатку, точно вызолоченное пушечное ядро. Видно было, что у него сообщение первейшей важности и срочности. Однако, увидев государыню, прикрытую простыней и голыми до плеч руками кушающую цыпленка, македонский Ахиллес ловко поклонился и замер: он был прежде всего придворный, а уж потом военный.

— Что вы скажете, герцог? — осведомилась королева.

— Мы взяли деревню Ароса, Ваше Вел… — начал герцог Лива и вздрогнул, осекшись и зажмурив глаза: Жанна вдруг швырнула тарелку, отбросила простыню.

— Одеваться! — приказала она, не обращая внимания на герцога Лива, который, противно всякому этикету, повернулся к ней спиной и выскочил из палатки.

Через десять минут королевская кавалькада скатилась с холма и полетела к деревне. Жанна то и дело вставала в стременах. У нее уже ничего не болело, она забыла об усталости, обо всем на свете, кроме одного: войны. Она снова была Девой, Воительницей Виргинии. Ей нравилась эта картина боя, белые плотные клубы дыма, запах пороха, оглушающий мягкий грохот, обломки оружия, ей нравилась горящая деревня и черное облако над ней на полнеба, ей нравились даже трупы, лежащие повсюду. Красивая вещь была война. Она обратила сияющее лицо к скакавшему рядом герцогу Лива:

— Любите ли вы войну, герцог?

— Любите ли вы войну? — спросила Жанна неожиданно для самой себя.

— О да, Ваше Величество, — не замедлил с ответом герцог Лива.

Он сказал «да», и это была чистая правда. Герцог Лива любил войну. Это была прекраснейшая игра, настоящее занятие для рыцаря. А герцог Лива, разумеется, был рыцарем. Именно поэтому он и вызвался ехать сюда, в далекую Виргинию. Он жаждал предложить свою шпагу юной королеве, которой угрожали изменники. Его связывали с юной королевой древние узы Фримавира, связывало и кровное родство: ведь мать этой юной королевы была македонская принцесса. Король поначалу не отпускал его в Виргинию, и герцог Лива был близок к отчаянию и помышлял о тайном побеге; но за него вступился его друг, наследник престола принц Криан, который тоже был молод и возвышенно настроен и мог поэтому понять душу герцога Лива. Из-за всех этих проволочек он чуть было не опоздал: он догнал королеву уже на полпути к Мрежолю. Юная королева приняла его преласково и тут же доверила ему командование одним из кавалерийских полков. Нельзя сказать, чтобы Викремасинга это сильно обрадовало; но герцог Лива, по счастью, не претендовал на роль настоящего командира. Он обещал во всем слушаться капитана, командующего полком, и он в самом деле не мешал ему. Герцог Лива не понимал военной науки и не любил ее: на что ему была стратегия, когда он любил войну?

Он любил сверкающие стройные ряды, пестрые знамена из тяжелого шелка, любил мужественные звуки марша. Это был, по его мнению, лучший из танцев. Мерно отстукивают барабаны, устрашающе ревут серебряные трубы, и все это покрывается лязгом доспехов и цокотом копыт. Перья колышутся, точно цветник, ало горят плащи, ласкает щеку край королевского штандарта.

Это был парад, но герцог Лива любил, разумеется, и сражения. Ветер играет знаменами, перьями, плащами и празднично-белыми облаками порохового дыма. Полководец, как статуя, застыл на коне. Маршальский жезл его неподвижно уперт в стальной бок. Полководцу незачем говорить, незачем и шевелиться. Все установлено заранее, роли разучены, мистериальное действо разворачивается. Лишь изредка жезл, как будто бы длань Бога, покидает свое место и указует вперед. По этому знаку щетинистые черепахи войск приходят в движение, идут в дым, а из дыма выскакивают всадники с победными вестями, под копыта маршальского коня летят вражеские знамена… Gloria! Vivat!..

Знал, конечно, герцог Лива и то, что в сражениях убивают. Это прекрасная смерть. Бледный герой, поддерживаемый друзьями и слугами, полулежит на окровавленном плаще. Дыхание его слабеет. Из последних сил простирает он холодеющую руку ввысь, в этой руке боевая перчатка. «Господи, я твой рыцарь! Прими мой дух! Друзья, отомстите за меня…» И друзья вздымают свои честные шпаги: «Клянемся!» И снова скачка в разорванных клочьях дыма перед вражескими линиями, снова к ногам полководца летят презренные знамена… Victoria! [20] И героя несут перед войском на почетных носилках из перекрещенных копий и мечей… Gloria aeterna [21] …

Да, разумеется, герцог Лива любил войну.

Это была не настоящая война, это был лишь ее парадный фасад, но герцог Лива видел и знал именно фасад. Иной войны он не знал и не желал ничего знать о той, настоящей войне. Та война была уделом толпы, тех безымянных единиц, из которых составлялись те самые, ощетиненные копьями черепахи, что так красиво уходили в дым. Для них война выглядела совсем иначе, ведь они смотрели на нее с другой стороны, снизу. Для них война была не праздником, не прекрасной игрой, а проклятием. Страх, боль, голод и преждевременная смерть — вот что такое была война. Война из людей делала зверей. Но какое до всего этого было дело блистательному герцогу Лива.

Он скакал рядом с прекрасной юной королевой, в горле у него першило от восторга, кругом с треском горели дома, вопили раненые — они ничего этого не видели, не слышали. Они оба одинаково любили войну.

Битва была проиграна, и герцог Фрам увидел это со своего холма, несмотря даже на то, что все поле, эта прекрасная арена, было до краев наполнено густым пороховым дымом.

Их недостойный маневр сорвался: то ли сигнал был подан не вовремя, то ли это был вообще ложный сигнал — сейчас все это уже не имело значения. Значение имело только то, что атакующая мрежольская кавалерия, скатившись к ручью и начав подыматься на восточную гряду, — внезапно напоролась на копья шагающего сверху Отенского батальона. Столкновение было совершенно неожиданно — скакали в дыму, вслепую — и оттого ужасно. Передние ряды не смогли сдержать коней и всей массой накололись на сдвоенный частокол; вопли, конский визг и треск ломаемых копий покрыл густой залп из середины отенского каре. Задние ряды разбивались о завал, образованный трупами передовых; в один миг атакующая колонна превратилась в стадо. Наступательным порывом вынесло на гребень холма лишь отдельных, не связанных строем, всадников, но они уже не в силах были что-либо изменить, тем более что на холме вдруг оказались конные телогреи, которых, видно, сам черт принес. И все же кавалерия и следующие за ней отряды Фарсала и Гриэльса дрались отчаянно: они были настроены на наступление, на победу, и никак не могли поверить, что дело проиграно. Даже пятясь, они все еще воображали, что вот-вот сломают вражеский заслон и прорвутся на центральный холм. Викремасингу пришлось бросить в центр все свои резервы, чтобы оттеснить лигеров до самого редута Принцепса.

Герцог Фрам не стал дожидаться этого. Узнав, что атака наткнулась на неожиданное препятствие, он сложил подзорную трубу, повернулся и просто пошел прочь с редута. Сорвалось. Конец известен. Теперь пусть Кейлембар спасает то, что можно еще спасти. Это его прямое дело.

Уже садясь на коня, он увидел примчавшегося с левого фланга офицера связи, услышал бешеную ругань Кейлембара. Конечно, этот миланский остолоп, как и следовало опасаться, нарушил приказ, вышел за линию и дал провести себя за нос, как младенца. И вот результат: Аросские люнеты отданы за так, за ничто, левый фланг взломан, деревня Ароса вот-вот падет.

Принцепс, понурившись, сидел в кресле и прислушивался к реву экспансивного Кейлембара.

— И я даже не могу четвертовать эту сволочь перед строем его батальона! Предал все дело и не нашел ничего более остроумного, чем попасть под пулю! А-а, басамазенята…

Принцепс тронул коня и шагом поехал в сторону садов. Сады были в полном цвету. Забравшись в гущу, он спешился, привязал коня и уселся под деревом прямо на землю.

Итак, сорвалось. Предчувствия у Принцепса тоже были скверные, но он старался не поддаваться им, он лелеял в душе дикую надежду, он даже опустился до молитвы… (Ему стало жарко от стыда при одном воспоминании о том, как он шептал нынче ночью, в тяжком предутреннем полусне: «Боже, я никогда не просил Тебя ни о чем… Даруй мне победу… Один только раз помоги, мне, Господи… Я верну Тебе Чемия, Господи, я верну Тебе инквизицию…» — и еще всякую жалкую чепуху молол, явно был не в себе, но это не извиняет. К черту, к черту.) Что же дальше? Разгром, бегство. Армии нет. Дилион, конечно, придется отдать — не сидеть же там, как в мешке, откуда рано или поздно вытащат. Придется скрываться, начинать все сначала… (О своей собственной судьбе он не думал; например, у него не возникало даже мысли: а что, если меня схватят? Он думал только о своем деле.) Борьба все равно будет доведена до конца, но это значит — снова кланяться: Чемию, фригийцам, французам, черту, дьяволу… (Вдруг дикая, удушающая злоба взорвалась в его сердце, он ударился головой о ствол яблони, и на него посыпались белые лепестки.) Проклятая девчонка!.. Исчадие мерзостного Карла Маренского, узурпатора и потомка узурпаторов! Она торжествует! Она пляшет от радости, глядя на его поражение! Это она во всем виновата!

На линии снова началась стрельба, но герцог Фрам не обратил на нее внимания. До боли зажмурив глаза, он отчетливо представил себе девчонку в руках палачей: голые плечи ее блестят предсмертным потом, красная перчатка собирает ее распущенные волосы, как конский хвост, оттягивает их, открывая шею, голова ее клонится книзу, ее прыгающий подбородок входит в выемку плахи, она вся дрожит… Это будет, это все равно будет с ней! Поднимается сверкающий топор… Нет, нет, постойте, погодите рубить, ей мало этого. Она должна заплатить еще за всех своих предков, лукавых и жестоких кровопроливцев. Она — Марена, она такая же, как они. Отдать ее в подвал, Чемию, инквизиции. Он тоже имеет против нее зуб. Так пусть же она помучится. Ах, как славно она кричит…