Чтение онлайн

Он склонил голову под благословение епископа, поднял глаза и увидел руку Принцепса, протянутую ему — для поцелуя.

Зал был полон народа — Лианкар потянул их за собой, как магнит железные опилки. Все видели жест Принцепса. Лианкар не отшатнулся, но помедлил — долю секунды — и все-таки коснулся губами ненавистной руки.

— Поздравляю, ваше сиятельство, — провозгласил он во всеуслышание. — Блестящая победа. Вот жезл, врученный мне королевой-изменницей. Возвращаю его вам, законному властителю Виргинии.

Ответный жест Лианкара был чрезвычайно эффектен. Все в зале напряженно ждали, что сделает Принцепс. Тот обыденно, спокойно принял из рук Лианкара жезл, точно это был не символ высшей военной власти, а так — безделушка, тросточка. Он не сказал — как хотелось многим, вошедшим вместе с Лианкаром, как, вероятно, ждал и сам Лианкар: «Герцог, я возвращаю его вам, носите его и впредь». Нет, он положил жезл на стол, позади себя, и сказал совсем другое:

— Благодарю, ваше сиятельство. Вы не только славно потрудились для нашей победы, но и явили пример лояльности, что в эти трудные времена особенно ценно.

Голос у Лианкара не дрогнул:

— Всегда готов к услугам, ваше сиятельство. Вы знаете, где меня найти.

И когда он повернулся лицом к толпе и пошел прочь, никто бы не сказал, что он только что, вот сейчас, при всех — получил пощечину. Лианкар выходил из залы так же, как и входил — победителем, членом триумвирата. Все вышли из залы вслед за ним. Когда закрылись двери, Принцепс внимательно посмотрел в глаза епископу Толетскому.

— Нам помешали, — негромко произнес он. — Главное, чего я хочу достичь, ваше преосвященство, — это единства. Это сейчас важнее воздуха и пищи.

— Да, сир, я понимаю вас, — так же сдержанно ответил епископ.

Единство было как будто бы достигнуто. Первой официальной церемонией Лиги были похороны павших восьмого июля дворян — и своих, и врагов в одной процессии, в одной земле. Для этих трехсот могил пришлось расширить кладбище аббатства Лор. Епископ Толетский правил службу в храме, где венчают королей, и произнес превосходного качества проповедь на тему о Верности. «Мы нынче предаем земле тех, кто был верен, — сказал епископ, — их уравнивает Верность». Дым кадильниц обволакивал гробы с останками виконта Баркелона и маркиза Плеазанта, капитана ди Архата и графа Криона, французских и фригийских рыцарей и вассалов Кейлембара и Гразьена, и ста двадцати мальчиков из Рыцарской коллегии. Их объединила земля.

Разумеется, тут были далеко не все. Де Базош, Макгирт, Лиферг, Азнак — тоже были верны, как и многие другие, но их тела, как и многих других, фригийцы, обобрав донага, выбросили в реку, и Влатра унесла их. Одних объединила земля, других — вода, но главное было — достичь единства. Никто не спрашивал, кого недостает на этом кладбище героев. Церемония была потрясающей силы и пышности. Едина, едина, едина, звонили колокола всего Толета. Виргиния едина, едина, едина.

Единство было как будто бы достигнуто. Рядом с Фрамом и Кейлембаром, в первом ряду, стоял герцог Марвы, и на лице его изображались самые благородные чувства. Старый живописец Карла Арсхотер и старый архитектор Карла Мерильян, строитель Аскалера, уже сидели над эскизами Капеллы героев, которая должна была достойно украсить это новое место виргинской славы.

За этой церемонией последовали другие — надо же было показать золото и блеск победы. Были парады, шествия, банкеты; были также и балы — их задавал Лианкар в своем дворце. Виргиния была едина, властелин был милостив — и вскоре в бальном зале можно было увидеть придворных дам поверженной королевы, а в военном строю — бывших мушкетеров и лейб-гвардейцев. Последовали, разумеется, и раздачи венков. Господа жаждали воздаяния — ведь они старались, хранили верность, а другие выказывали ее впервые, но награды за это хотели одинаково все.

Был учрежден орден Голубого сердца, и толетский цех ювелиров не спал ночей, изготовляя орденские знаки. Кавалерами ордена были пожалованы все члены совета Лиги без исключения. Получил орден и вернейший друг Виргинии, граф Финнеатль.

Изо дня в день Принцепс подписывал жалованные грамоты и произносил положенные слова: «Встань, барон (или маркиз, или граф) такой-то». Первым в этой веренице вельмож был Кейлембар, это было справедливо. Он встал с колен принцем Кейлембара и Отена, маршалом Виргинии, Военной силой Лиги — таков был теперь его официальный титул главнокомандующего. Викторино Уэрта тоже встал с колен маршалом Виргинии, но Кейлембар не дал ему и дня наслаждаться наградой. Тут же, отведя его в сторонку, Кейлембар сказал: «Вы, я помню, неплохо воевали у Карла и очень скверно у Иоанны. Вы, стало быть, женоненавистник? Это ваше частное дело. Надеюсь, у меня вы снова начнете воевать хорошо. А теперь, сударь, сегодня же, принимайтесь за дело: три недели даю вам, чтобы вы сделали из ваших дилионских голоштанников нечто похожее на солдат. Викремасинг уже в Польше, басамазенята».

В конце июля в Толет приехал д'Эксме, который доложил Принцепсу, что оставил принца Гроненальдо в Стокгольме, в добром здравии, но в большой меланхолии. Фрам тут же дал ему другое, весьма конфиденциальное поручение — в Тралеод, и когда д'Эксме вернулся оттуда, Принцепс на полуслове прервал общий разговор, ушел к себе и там выслушал виконта с глазу на глаз. Затем он надел ему на шею Голубое сердце, за руку вывел его к господам и сказал:

— Представляю вам графа Демерля.

Д'Эксме стоял бледный от счастья — Принцепс все еще держал его за руку; но ему пришлось выдержать нелегкий взгляд герцога Марвы. И еще две пары глаз смотрели на него без всякой любви — маркиз Перн, его отец, и старший брат, наследник фамилии. Д'Эксме был перебежчик, предатель — так сказал им сюзерен, герцог Марвы. Свежий граф Демерль спокойно ответил на их ненавидящее взгляды. Он служил Принцепсу и не боялся их.

Зато и они не боялись его — они служили герцогу Марвы.

Лианкар был награжден богатейшими феодами, получил Голубое сердце, получил Святую Деву; все это сопровождалось наивозможно большим шумом и блеском — но фактически Лианкар не получил ничего. Он числился членом совета Лиги — вот и все. Его отстранили от дел. Но это мало кто видел, потому что держал он себя как член триумвирата. Он остался герцогом Марвы — сильнейшим и богатейшим сеньором Виргинии, и его приемная в Отель де Бургонь была набита народом ничуть не менее плотно, чем приемная Принцепса в Мирионе. Блестящие ряды марвских гвардейцев в знакомых всему Толету брусничных супервестах следовали впереди и сзади его кареты, а командиром над ними он поставил молодого маркиза Перна, старшего брата д'Эксме — в пику Принцепсу.

Мало-помалу получили свое и остальные. Отряды «святой дружины» были все-таки распущены; чтобы ублажить служивших там дворян, всех их взяли в гвардию и в армию на офицерские должности, а капитан Дикнет с острова Ре был даже назначен командиром преторианской роты черно-красных мушкетеров Лиги.

Само собой понятно, что победа означает не только награды, но и возмездия, и если первым официальным актом Лиги были похороны, то первым ее неофициальным, чисто прагматическим актом — были казни. Они даже предшествовали похоронам — потому что похороны требовали подготовки, а для казни долго готовиться было не нужно. Все члены Маренского дома, по списку Принцепса, были взяты на другой же день и без суда, без всякого шума, обезглавлены в подземелье Мириона, а их тела зашиты в мешки и спущены во Влатру. Принцепс послал в Эй и в Таргоньель специальных людей с необходимыми полномочиями и заданием — удушить епископов, виной которых была их маренская кровь. Этим, в сущности, ограничивался круг его врагов. Он казнил Марена единственно затем, чтобы потом об этом не забыть. Оставалась, правда, главная из дома Марена — но о ней-то он помнил очень хорошо.

Однако если круг его врагов был исчерпан, то другие еще имели врагов и сводили с ними счеты, благо была возможность. И днем и ночью по улицам вели, везли, волокли арестованных; толстые подземные своды Таускароры содрогались от криков пытаемых; на Аранском плацу стучали смертные топоры, с хряском ломались кости на колесах. Арестовывали по приказу Лианкара, Уэрты, Гразьена, других сильных людей; все это делалось, естественно, именем Лиги и Принцепса. Вождь ведь никогда не знает, сколько голов летит его именем, во имя охраны его персоны и идеи, носителем которой он является. Не знал этого и Фрам; он просто не интересовался этим.