Чтение онлайн

Девятое августа было днем торжества Святой Экклезии: кардинал Мури въехал в Толет.

По поводу этого события Кейлембар неожиданно опять сказал стихами: «Попы на радостях с цепи сорвались». По улицам валил сплошной черный поток. Неистово колотили колокола. Его преосвященство второй кардинал Мури, возвращенный Виргинии Лигой, ехал в отшельнической хламиде, верхом на муле с веревочной уздечкой. Народ волной падал перед ним на колени. «Отец! Отец!» — раздавался вопль. Многие воочию видели нимб вокруг его головы; он въехал в Толет, как Иисус Христос въезжал когда-то в Иерусалим.

Но он не улыбался, не излучал доброты, это был пастырь суровый и карающий. Он раздавал благословения с плотно сжатым ртом, замедленно и как бы против воли. Ему даже не приходилось прикидываться: он и впрямь был озабочен. Его обманули, он опоздал — Иезавель не попала в его руки, как он втайне рассчитывал. Поэтому спешить в Толет не было смысла. Он доехал до Гантро и остался там, чтобы, во всеоружии документов, свидетелей и пыточных орудий, без помехи закончить следствие по делу коронованной ведьмы. Он знал, что Фрам запер ее в Таускароре, — и это было ему на руку, ибо ему нужна была живая Иоанна ди Марена, чтобы предъявить ей обвинительный акт. Но его постоянно заботило, как бы Принцепс не расправился с ней единолично, и он торопил следствие, как только мог. Но вот, слава Богу, все было готово, все показания вытянуты, все линии сведены и текст акта написан и переписан. В тот же день он выехал в Толет, и сейчас его заботило, как вырвать Иоанну ди Марена из рук земных властей, явно ей потакающих.

Была у него еще и третья забота — поважнее первых двух.

Самая ближняя ведьма Иоанны ди Марена, Эльвира де Коссе, оказалась дьяволом в облике девушки.

Все остальные ее адские служанки также были адски упрямы, но постепенно они признались во всем. Их показания расходились в мелочах, но мелочи и есть мелочи, они поддавались унификации, они так или иначе укладывались в схему. Эльвира де Коссе не подтвердила ничего. Ничего. Ни единого слова. Она вынесла жесточайшие пытки — даже фригийские палачи, бесчувственные машины, приходили в отчаяние от ее криков, — но она не отдала своих тайн. У этой дьяволицы были глаза ангела. Сам кардинал, полагавший, что имеет большую власть над бесами, содрогался, вспоминая ее глаза. А уж все остальные преступницы боялись ее больше, чем огня и железа. Делая свои признания о полетах на черные мессы, они охотно оговаривали себя, друг друга, даже Иоанну ди Марена — но не Эльвиру де Коссе. Вот как велика оказалась власть Диавола над их душами. Тщетно убеждали их милостивцы Трибунала Эссек Тлакенан и Аврэм Кинк, отличные знатоки своего дела, — они не верили, что сила креста избавит их от когтей Диавола. То есть они верили, они все примирились с церковью, но как только речь заходила об Эльвире де Коссе, они, как одна, все начинали отчаянно кричать: «Я ничего не знаю об Эльвире де Коссе!» Эта дьяволица с глазами ангела оказалась сильнее всех. Когда ее доставили из Толета в Гантро, у ней осталось нетронутым только ее ангельское лицо — все тело ее было сплошной раной. Единственными членораздельными словами, которые удавалось из нее извлечь, были «нет» и «ложь». Но теперь, посмотрев на Чемия в упор, она выговорила, с усилием шевеля искусанными губами и языком: «Ты пес, я проклинаю тебя». Ее пытали в его присутствии, но все было безуспешно. Кардинал своими глазами увидел, как силен Враг. Он приказал положить эту адскую девственницу на Люциферово ложе — больше уж ничего не оставалось, — и он сам уже не мог видеть этого, не мог слышать ее звериного крика, он уже сам шептал про себя: «Ну сознайся же, умоляю тебя, сознайся», — и вдруг она возопила чистым, сильным голосом: «Боже, пошли мне смерть! Пошли мне наконец смерть!» — и в недолгом времени кровь хлынула у нее из горла, и она воистину умерла, тут же, на решетке. Безобразно раскоряченное тело перестало дергаться, стало тихо, только шипело мясо, и смрад наполнял подземную камеру — это горел уже труп.

Кто же послал ей смерть?

О, разумеется, при всем уме и способности к суждению у кардинала не возникало даже мысли: если ей смерть послал Бог (что было очевидно, это видели многие), то кому же служу я? Нет, этой мысли у него не возникало. В своем предназначении он не сомневался. И все-таки смерть дьяволицы Эльвиры де Коссе не могла его не тревожить.

Угрызения совести, раскаяние, сожаление? Все это было ему не знакомо. Он смотрел на мир своими глазами, и смерть Эльвиры де Коссе доказала ему только его собственную правоту. Ведь он еще в прошлом году, едва увидев ее изображение, сказал: «Это daemonus familiaris [73] королевы, она не человеческого рода». И он оказался прав. Но странная и страшная оказалась эта правда очень непонятно она умерла… Воистину, Диавол умеет творить много удивительного.

Вот чем был озабочен кардинал Мури, отец народа, когда он без улыбки и как бы против воли раздавал благословения ревущей толпе на улицах Толета.

Принцепс, кажется, совсем забыл о том, что в Прокурорской башне Таускароры сидит свергнутая им королева. У него было так много дел: финансы, иностранная политика, дворянство, приближающийся к границам Виргинии Викремасинг… Но он помнил о ней постоянно — шевалье Сео мог это засвидетельствовать. Фрам едва ли не каждый день справлялся у него о королеве. Тот неизменно отвечал: «Маркиза Л'Ориналь здорова и ни в чем не имеет недостатка».

С ней надо было кончать. Она должна умереть, он это знал, и знал, что она знает. Ее смерть вызвана государственной необходимостью. Ее смерть развяжет много узлов. Ведь Викремасинг и Альтисора идут не мстить — они идут вызволять ее, вернуть ей трон. Ее смерть остановит их, она лишит цели их поход.

Пришла пора умереть ей. И все же Принцепс медлил, оттягивал, день за днем.

Жалел он ее? Самому себе можно было признаться: да, жалел. Или, скорее, боялся. Но боялся не ее. Ему страшно было представить, что она перестанет быть. Почему? — этого он не знал.

И тем не менее пришла пора ей умереть.

Тем более что нашелся человек, не стесняющийся говорить ему об этом. Но он говорил не о королеве — о маркизе Л'Ориналь, лиходейке и царице еретиков. Он не говорил: пора ей умереть. Он говорил: отдай ее мне, я сам с ней расправлюсь. Не умереть она должна — издохнуть, как ведьма, в корчах и вое, как ведьме надлежит. Принцепс имел дело не с самим кардиналом — на то у кардинала имелся каноник ди Аттан, председатель инквизиционного трибунала. Это он ознакомил Принцепса с главными обвинениями против Иоанны ди Марена. Она оказалась ведьмой высшего рода: она не пачкалась мелочами, вроде порчи посевов или изведения тех или иных людей. Впрочем, начала она именно с этого — она извела волшбою отца и брата, принца Александра, чтобы получить трон. А затем, имея в руках королевскую власть, она хотела всю Виргинию предать Диаволу — она отменила Индекс, потакала еретикам, она собиралась арестовать самого кардинала Мури, наконец, она сама объявила себя кардиналом Мури… к счастью, ее козни теперь пресечены. Кроме того, она, яко ведьма, вела жизнь самую свинскую и эпикурейскую, летала на шабаши… «Меня не интересуют подробности, — оборвал инквизитора Фрам. — Я надеюсь, вы держите все это в сугубой тайне?» Он не дал никакого ответа на притязания святейшей церкви.

Но Чемий, судя по всему, не отчаивался. Д'Эксме принес Фраму следующую новость:

— На Аранском плацу вмуровывают новый, прекрасной работы, железный стул по приказу Чемия.

— Для нее? — зачем-то спросил Фрам, хотя и так это было ясно. Д'Эксме утвердительно моргнул.

— Этого не будет, — холодно произнес Принцепс, — я ему ее не отдам.

— Он это понимает, сир, но тем не менее надеется поставить на своем. Он намерен требовать решения совета Лиги. На днях надо ждать официального письма по этому поводу.

— Вот что он задумал… Ловко, ничего не скажешь…

— Мы не сможем отказать ему, сир.

— Вы правы, д'Эксме, не сможем. Мы соберем совет. Но мы ее не отдадим. Она не будет сидеть на стуле. Распорядитесь соорудить эшафот для мечного сечения у собора Омнад, и пусть не жалеют сукна, самолучшего черного сукна.

Она умрет. Пришла пора ей умереть. Но эта пора пришла только потому, что Викремасинг со дня на день пересечет границу Виргинии.

В Рыцарском зале Мириона поставили два длинных стола в десяти шагах один от другого, а к скамьям, стоявшим вдоль стен, добавили еще по два ряда. Наглые маренские витражи были завешены плотными белыми шторами. Да и незачем было Вивилю видеть, как потомки поверженных им Браннонидов будут судить последнюю из его кровавого дома.

Впрочем, предстоял не суд над Иоанной ди Марена, а бой за Иоанну ди Марена между властью светской и духовной, между церковью и Лигой, Чемием и Фрамом. Все уже знали, что будет именно бой, хотя вслух это называлось весьма пристойно и даже скучновато: конверсация о воздаянии бывшей королеве Иоанне ди Марена по делам ее.

Члены совета Лиги не желали пропускать такого спектакля и явились поголовно все. Скамьи справа и слева от стола, за которым сели Фрам и Кейлембар — сверкали оружием и золотом, переливались камнями и шитьем. Принцепс осмотрел густые ряды своего воинства. Да, это было зрелище внушительное. Надменно-вялый герцог Правон и Олсан со своими графами и баронами, бородач Уэрта, маркиз Гриэльс, отец и сын Респиги, Гразьен, Фарсал, Цондаг, Нагрон, славный д'Эксме, новопожалованные Шлем, Вистрин, Агр, Йестер… двадцать… тридцать пять… свыше сорока наберется. Вся голубая Виргиния здесь — запад, север, восток и юг — за небольшими исключениями, вся она объединена им, послушна ему. Ну, держись, понтомский Гедеон! Веди свою чернохвостую свору, веди сотню, две сотни! Неужели один рыцарь не стоит двоих рясников, по самой скромной мере? Да они заглушат ваш вой одним звоном своих шпор!