Чтение онлайн

— Скользко… — и поршнем заходил туда-сюда. Глаза его были закрыты, он с трудом сглатывал и беспрестанно облизывал губы. — Я… тебя… совсем не поласкал… Прости, я не мог… я так благодарен за это… сейчас.

Приложила палец к его губам, и он умолк, только низко и как-то очень откровенно, не сдерживаясь уже ничем, стонал. Он был близок к концу, и мне хотелось кончить — и одновременно, чтобы это длилось долго, бесконечно долго, и я всё задерживалась на грани. Он открыл глаза, эйфория плеснулась в зрачках:

— Я… всё, — и окаменел сведённой челюстью, беззвучно крича и подёргиваясь.

Он не спешил выходить, всё двигаясь слегка обмякшим, потихоньку успокаивающимся членом, стремясь отдать всё до капли, и наконец утих. Легонько двинулась — он вышел, но не дал встать, перекатываясь и наваливаясь сверху, сладко шепча:

— Ну куда ты, не торопись… Я сейчас снова буду готов и заставлю тебя кричать от удовольствия, любовь моя…

Тихонечко обеспокоенно вздохнула:

— Сын… — Ганконер застонал уже от разочарования, но выпустил.

Позволил одеться и оделся сам.

Ночной полёт на драконе в глухой черноте июньской ночи — никогда не испытывала ничего подобного.

Торопливо войдя в спальню, застала пару служанок, охраняющих сон принца. Ганконер, шедший следом, с досадливой насмешкой выдохнул:

— Говорил же — собачонок спит без задних лап.

И посмотрел с укором.

«Человек, яко трава, дние его, яко цвет сельный (полевой); тако отцветёт»

Псалтирь, глава 102, стих 15

Всегда была равнодушна к свадьбам — но раньше, в человеческом мире, хаживала на них, основным увеселением праздника считая поедание салатов. Жирных, майонезных монстров. Оливье, сырный, с грибочками там какими-нибудь… главное, чтобы с майонезом. Но в последнее время я стала равнодушнее к еде, и часто жевала ртом бесчувственным, только чтобы утолить голод. Госпожа Силакуи уже несколько раз говорила, что ребёнку требуется молоко, и, соответственно, надо есть вовремя, не пренебрегать.

Вот поэтому, когда всё-таки наклюнулась свадьба, я не сильно восторгалась, раз уж даже есть разлюбила.

Мауготх урук-хаи Згарх брал в жёны герцогиню Конгсей. Нет, не так: герцогиня соизволила взять в мужья мауготха. И она была хорошо беременна, месяце так на восьмом. Аж позавидовала, как она легко переносила своё положение, да ещё и скрывая его довольно долго. И от меня ожидалось всяческое участие. А я не люблю! Но пришлось. У орков обрядовость смерти (с уважением или без съесть усопшего) наличествовала; много было обрядов, связанных с битвами и поклонением Тёмному, но свадебного не было. Как упоминал душка Згарх, между женой и рабыней разница отсутствовала. И только сила Тёмного, да то, что он считался богом, любое желание которого было закон, позволяли поменять что-то. Ганконер был не против и потакал моим прихотям, но требовалось хотя бы дать понять, чего хочешь.

Хотела я быть с ребёнком и жить в тихом своём саду, но пришлось заниматься и другими вещами.

Чудовищная империя Ганконера, в которую входили совершенно разные народы с разным жизненным укладом, требовала, кроме единовластия, и единого свода законов, с поправкой на местность конечно. Созданием свода занимались в интеллектуальной столице империи, Умбаре.

Я так поняла, что социальная эволюция орков придерживалась Тёмными сознательно — им были нужны управляемые, достаточно ограниченные воины. Думалось мне, что если бы орки эволюционировали в этом плане, может, и эльфы не стремились бы их уничтожать поголовно, и хотелось, чтобы изменения происходили хоть как-то. Потому что империя сползалась из кусков, сплавлялась, и это происходило поразительно быстро, сила Ганконера только росла — и хотелось, чтобы это была относительно цивилизованная сила.

Мне пришлось на голом месте, буквально на коленке, изобрести свадебные обряды и даже заняться законами, регулирующими имущественные и социальные отношения до/во время и после брака. Это было естественно для моего положения, никто не удивлялся, даже наоборот, как будто ждали. Я только тому радовалась, что моим, испечённым абы как пожеланиям придадут цивильный вид сведущие люди, и что людей этих нет в драконьем гнезде и они не могут мне возражать и есть мозг вопросами да уточнениями; всё просто записывалось и отвозилось, как божественная воля, в Умбар, и уж там законники вкрячивали это в свод законов.

Только божественность (моя и ганконерова) позволяли хоть как-то это воплотить. Для простых орков и людей подразумевалось только, что женщина не имущество по умолчанию, что у неё есть права: на жизнь, на отсутствие насилия, на имущество после развода или смерти супруга. И право на тот самый развод.

С аристократией нового разлива я не стеснялась, оговорив многомужество для дам, наследование по материнской линии именно женщинами и прочие смешные вещи. Казалось это всё забавным и где-то справедливым, а силу Ганконера я видела — он сможет за неисчислимые отпущенные ему годы это воплотить.

Свадебный обряд хотелось сделать покороче и попроще, памятуя, что я сама буду в нём участвовать, да может, и не раз (служанок-то шестьдесят, а орков хватало на всех… не считая возможности взять нескольких мужей).

Спросила у Ганконера, есть ли его храмы… оказалось, были много где и строятся новые, только в Рамалоки нет. Видно, Темнейший считал, что ни к чему храм, когда он сам налицо. Я, повздыхав, сказала, что для свадьбы храм нужон. Чтобы мой и его. Чисто свой мне не хотелось — что мне за радость в своём культе, а свадьба подразумевает, что должно присутствовать начало не только женское, но и мужское. Подумала ещё, что пусть какой-нибудь храм сляпают, новобрачные обменяются у алтаря… не знаю, браслетами, выпьют из одной чаши, поднесённой служителем культа — и всё, свободны, брак состоялся, идите праздновать. Ганконер кивнул и ничего более не спросил.

Через пару дней меня позвали смотреть на свежевозведённый храм. Я пошла, надеясь побыстрее отделаться и вернуться к себе — но чем дальше, тем сильнее потрясалась увиденным. Нечеловеческая архитектура огромного чёрного здания, его массивность как-то удивительно сочетались с тонкостью исполнения деталей, глядя на которую, вспоминался храм Кхаджурахо. Громада из чёрного камня при ближайшем рассмотрении оказалась изививами драконьего тела, и каждая чешуйка была, как живая. И из этих драконьих извивов было всё: ступени на входе, колонны, стены снаружи и внутри — и всё чёрное, грозное, давящее.

В самом храме царила тьма, разгоняемая факелами, и только гулкость шагов в почти кромешной темноте давала представление о его огромных размерах. И тем удивительнее было, миновав лес колонн, освещаемых тревожным красноватым светом, выйти к статуе Ганконера, как будто выплавлявшейся из драконьих извивов постамента. Он стоял почти как живой, но весь из чёрного камня, и великаньих размеров — и хмуро, но благоговейно, с начинающей расцветать на каменных губах улыбкой смотрел на протянутую свою ладонь, на которую падал единственный в этом храме луч солнца.