Чтение онлайн

Молча, тихо сопя от восторга, подошла — вода была бирюзовая и прозрачная, и белое ровное дно виднелось отчётливо.

— Искупаемся? — голос Ганконера соблазнял, и я соблазнилась.

Ближе к центру глубина увеличивалась, но определить её было сложно из-за прозрачности воды. На дне был как будто отпечаток кого-то свернувшегося, огромного, вылежавшего в гладкой поверхности яму, а потом исчезнувшего. Прищурилась, подслеповато вглядываясь, и тут вода стала упругой, как горб выныривающего чудовища, подхватила меня, и я почувствовала себя жучком в сидре, весело и пьяно возносящимся в небеса в хлещущей, щекочущей пузырьками струе.

Плашмя, с раскинутыми руками и ногами лёжа на воде, пытаясь схватиться за неё, распахнула глаза: с высоты было видно рощу, зелёный луг за ней, вальяжно разлёгшегося на травке дракона. И тут вода перестала поддерживать, и я полетела вниз, вместе с потоками воды, визжа и хохоча, и слыша рядом смех Ганконера. Рефлекторно сгруппировалась — и с головой ушла в безумную воду, потащившую куда-то. Начать паниковать не успела, обнятая Ганконером, прижавшимся и вытолкнувшим на поверхность. Открыла глаза: вода, выплеснувшаяся из озерца до края рощи, быстро возвращалась обратно. Гейзер.

И ведь не предупредил, сука! С оскорблённым рычанием развернулась, собираясь вцепиться в бесстыжие очи мерзавцу — но он уже удирал, хохоча. Причём так закисал от смеха, что я его почти догнала:

— Но божественная, тебе же понравилось! Правда, это было великолепно? Вот особенно элемент неожиданности! — И так он по-мальчишески веселился и радовался своей шутке и своей лихости, что невозможно было сердиться дальше.

Посмотрела на него с мрачностью, но погоню прекратила и легла на воду, отдыхая и глядя в небо, такое высокое и синее, что, казалось, глаза синеют только от того, что смотришь.

— Он скоро снова извергнется. Хочешь ещё или выйдем?

Гм… теперь, уже зная, стало любопытно повторить и распробовать как следует.

И как-то так вышло, что пробулькалась я в этом гейзере до сумерек, лиловым туманом опустившихся на рощу и озеро. С неохотой вышла, думая, что пора, и беспокоясь, как там Ллионтуил.

— У него там штат нянек и Силакуи. Всё с ним в порядке.

— Может, он кушать хочет и плачет.

— Да он в последнюю неделю всего раз за ночь ел, а сейчас вечер. Спит он без задних ног. Побудь со мной ещё, — Ганконер ласково провёл по подсыхающим пушащимся волосам, потянул за них. — Какая у тебя грива отросла… материнство так красит тебя. Не думал, что можно быть прекраснее, чем ты была, когда мы встретились, но вот…

Волосы и правда стали гуще, а их и до беременности немало было. Видно, гормональный фон подействовал. Слышала раньше, давно, какой-то бред, что-де девочки материнскую красоту забирают, а мальчики наоборот. А может, и есть тут зерно истины. Возможно, при вынашивании девочки требуется что-то специфическое, и потому ногти-зубы-волосы-кожа становятся хуже. Мне было всё равно, я только вздохнула.

Мы не спеша прошли сквозь рощу и вышли на луг. Увидела дракона и убыстрила шаги, заторопившись, но Ганконер слегка придержал:

— Ты сама не видишь, не замечаешь своего нового цветения, но ты сияешь изнутри. Этот прозрачный ровный румянец, этот персиковый пушок на коже… Ты стала так плавно, так лениво двигаться… это здорово заводит. Твой запах стал ярче, достиг полноты и совершенства… Чувствую себя рядом с тобой, как тигры твои дрессированные, готовые за ласку на спину лечь и живот подставить, — он как-то зло и одновременно беспомощно усмехнулся и прочистил горло.

Он шёл чуть сзади; скосилась на него и вдруг вспомнила:

— Там… на дне… как будто лежал кто, — взмахнула рукой, затрудняясь объяснить.

Ганконер понял и просто сказал:

— Это был я.

Заинтригованно приостановилась, и он продолжил:

— Я тут воплотился. Я как будто поднимался со страшной глубины, где были только тишина, темнота и смерть. Лежал, свернувшись, не понимая ни того, что внутри, ни того, что снаружи; медленно приходя в себя и начиная чувствовать жизнь. И тут меня подбросил этот самый гейзер. Я начал слепо метаться, полностью дезориентированный, открыл глаза… Это было удивительно, начать видеть глазами, как когда-то настолько давно, что почти забыл… почувствовать, как разворачиваются лёгкие, вдохнуть — и понять, что у меня есть крылья! Забился, еле спланировал. Не знаю, сколько лежал на траве, пока смог подняться и сделать первый шаг. Воздух опьянял, и я был безумен. Настолько, что казалось, что съесть тебя хорошая идея — и что ты всё поймёшь и не обидишься. Что воспримешь это актом высшего единения, актом истинной любви. Казалось, что я имею на это право… может, так и есть. Рад, что был слаб тогда. Я тут несколько дней пробыл, привыкая… жить. Чудесное место, да? — И, внимательно посмотрев, — ты не устала?

Прислушалась к себе и с удивлением поняла, что нет. Странно, от таких бодрых купаний пошатывать должно бы — но нет, ноги легки и кровь как будто превратилась в газировку. Покачала головой:

— Тут, наверное, вода особенная. Я прямо чувствую приступ витальности, а ты?

У Ганконера глаза стали как чёрный бархат, как самая беззвёздная ночь — и он потянул вниз, на траву:

— Ох, ты не поверишь, такой приступ… витальности. Голову сносит, — что ж, по лицу это было заметно.

Поддаваясь, легла под него, удивившись, как же он держал себя в руках до этого. Извиняющимся голосом он глухо пробормотал:

— Я не могу, — и слегка толкнулся.

Само собой, ничего не вышло. Простонал:

— Не готова, — и стал опускаться ниже.

Поймала его за волосы:

— Ты же не любишь?

Он не пытался вырваться, замер с полуприкрытыми глазами, облизывая пересохшие губы:

— Я хочу подготовить, чтобы… не больно. И почти не могу ждать, — от его шёпота возникало чувство, как будто снова ухаешься с верхней точки гейзера вниз. — Позволь поцеловать тебя внизу и войти. Или делай всё, что хочешь, но дай почувствовать себя в тебе и дойти до конца, — по его голосу было слышно, что полукровка сам стыдится своих слов, но поделать ничего не может. Да, просить он тоже не любит…

Перевернув его на спину, провела рукой по животу, коснулась нежной кожи внутренней части бёдер, чем вызвала негромкий срывающийся вскрик, отозвавшийся истомой в животе. Вид настолько желающего мужчины возбуждал, и я, не удержавшись, заставила его раскинуть ноги и поцеловала в эту нежность, вызвав ещё один вскрик и закушенную губу. Из напряжённого пульсирующего члена сочилась смазка, пачкающая живот. Ганконер открыл глаза — о, какие огромные зрачки! — и заставил оседлать его и прижаться. Тихо потираясь, прижимая к каменной груди, прошептал:

— Мокрая, уже мокрая… присядь на меня, я больше не могу. Садись сама, я не хочу навредить. Не заставляй мучиться. Я почти год спал с тобой, вдыхал твой запах, гладил, ласкал — и не мог овладеть. У меня… там… всё… — речь потеряла связность, и он со звериным голодным стоном начал проталкиваться снизу. Застонал сильнее, поняв, что получается, закричал, выгибаясь и стараясь войти глубже.

Попыталась поймать его темп и двигаться в такт, но он сжал бёдра крепче, не давая двигаться: