Чтение онлайн

'Никто не знает, что его

В дальнейшей жизни ждёт.

Любые знанья могут нам

Понадобиться вдруг'.

Не постеснялась спросить Ганконера, что делать в случае его смерти — из беспокойства за ребёнка. Ганконер похмыкал, потом сказал, что, как мать юного владыки, я буду окружена уважением, и, возможно, созданный управленческий костяк сможет удержать власть и передать её Ллионтуилу, когда тот подрастёт. Внутренний заговор с целью захвата трона, пока принц юн, исключён — орки верят в сакральность власти гораздо почище, чем эльфы. Но что думать об этом смысла нет: если Ганконер погибнет, Трандуилова гроза, стоящая на севере его владений, тут же двинется вперёд. Случится геноцид орков, и это будет быстро.

— Трандуил ведь просчитывает все возможные варианты. Лагерь эльфов в Дагорладской пустоши рядом с Чёрными Вратами никуда не делся. Я мог бы напасть и уничтожить его, но… тоже просчитал этот вариант. Вслед за грозой сюда придут эльфы — за тобой. И за ребёнком. Но и об этом много думать смысла нет: я очень, очень живучий. И я в силе.

Я вспомнила его самую уязвимую ипостась и только согласно вздохнула.

Младенец, конечно, был уникален. Чего только стоили остренькие ядовитые зубки, которые появлялись по его произволу и пропадали так же. И это были зубки дракончика. Человеческие-то ещё и не резались.

Плакал редко и только по одной причине: если ему казалось, что пора кушать, а не предоставлено. Голодный злой плач надрывал душу, и я кормила столько, сколько он мог съедать, радуясь, что молока хватает. Силакуи считала, что обкормить принца нельзя:

— Больше, чем может, не съест, — и, пока я переваривала это глубокомысленное философское изречение, пояснила, — формирующийся организм усвоит всё, что получит.

Поэтому ел он в любое время, по первому требованию.

Перед вечерним купанием принц решил, что надо подкрепиться, и намялся от души. Я было подумала уложить его спать немытым, но тут к нам присоединился Ганконер, полыхающий отцовскими чувствами, и отец с сыном донельзя взбодрились. Мне показалось неправильным отвлекать двух владык от игры «А чьи же это ушки? Такие остренькие, такие хорошенькие?» Вопрос задавался умильным голосом и одновременно Ганконер дёргал младенца за кончик уха; тот радостно верещал, но делал вид, что недоволен и пытался кусаться — впрочем, не удосуживаясь отрастить зубы. Игра не отличалась каким-то разнообразием, и раз на десятый я с ухмылкой вспомнила анекдотик:

'Ночь. Поезд. На нижней полке всю ночь идёт возня молодожёнов, которым неймётся, и мужской голос беспрестанно игривым шепотком вопрошает:

— А чья же это попочка? А чья же это попочка?

Под утро невыспавшийся пассажир с верхней полки не выдерживает и страдальчески спрашивает:

— Господи, ну когда же наконец-то найдётся хозяин этой жопы?!'

Мысли свои я держала при себе, но Ганконер, кажется, начинал понемногу читать их, потому что скосился с укоризной и предложил пойти помыть малыша.

Семейная идиллия продолжилась в бассейне: агукая и прибулькивая, юный владыка под слащавые возгласы «Плыви к маме! Вот молодец!», «А теперь плыви к папе!» старательно плавал туда-сюда. В какой-то момент, сидя на руках у Ганконера, по грудь стоящего в воде, детёныш притих и посерьёзнел, и через несколько секунд стало понятно, почему: на поверхность всплыла какашка. Ганконер обречённо замер, не считая возможным прерывать важный процесс. Детёныш серьёзно, со всей ответственностью кряхтел и тужился, и какашек становилось всё больше. Они расплывались в разные стороны, тихо колыхаясь в тёплой душистой воде.

— Он насрал. Насрал в воду, — Ганконер скорбно поджал ушки, но младенца держал с нежностью и сочувственно.

Во мне взыграло ехидство, и я вернула Темнейшему должок, озабоченно, с заискивающими и одновременно менторскими интонациями сообщив:

— Ты же понимаешь, что он ещё маленький, не умеет это контролировать? Лучше хорошенечко рассмотри и скажи мне, всё ли с ними в порядке. Как целитель.

Ганконер рассмотрел, и, как мне показалось, суховато сообщил:

— Калабашки эталонные: хоть на выставке показывай, чтобы завидовали. Всё, он закончил. Подержи, — передал мне младенца на руки и подтянулся, садясь на бортик бассейна. — Давай его сюда. Чище он уже не будет, — и протянул руки.

Заворожённо проводила его взглядом и быстренько смущённо отвела глаза, слегка поперхнувшись: сам-то Ганконер к своей наготе спокойно относился, а я вот не могла, особенно после десяти месяцев воздержания. Эти подтянутые бёдра, эти заросли, по которым так красиво ручейками стекала вода… и прочие красоты. Вздохнула от полноты чувств и посмотрела ещё раз. С восхищением. И встретила ответный прямой взгляд:

— Давай ребёнка и вылезай из бассейна.

— Подожди, дай я хоть какашки уберу, — мне казалось неприличным оставлять бассейн в таком виде, и я, отдав сына, заозиралась в поисках ковша.

Ганконер насмешливо возразил:

— Герцогини твои уберут, — и пошёл к выходу.

Ребёнок был моментально сдан нянькам, меня же Ганконер, едва дав вытереться и одеться, поволок на улицу. Рядом со ступенями уже ждал дракон.

— Куда мы?

— Хочу показать тебе одно место. Заодно и помоемся. Там, где в воду никто не навалит.

Озаботилась:

— Он может проснуться и захотеть кушать… — и посмотрела искательно. Не хотелось оставлять ребёнка.

И оказалась прижатой к груди:

— Божественная, ты всё своё время отдаёшь ребёнку. Он весь день пробыл с тобой, а сейчас заснёт. Подари несколько часов мне. Пусть мой сын учится делиться, — и подхватил, запрыгивая на дракона.

Тёплый свет заливал вечереющий Мордор, и благословенное июньское тепло не давало замёрзнуть даже в полёте. Где-то через час дракон начал снижаться над высоченным вулканом, в кратере которого пышно зеленела растительность и серебрилась вода.

— Кратер потухшего вулкана. Давно хотел показать тебе, — Ганконер осторожно спустил меня, спрыгнул сам и пошёл по мягкой даже на вид изумрудной траве, раздеваясь на ходу и кидая одежду как попало. — Здесь бьют горячие ключи… вечное лето, круглый год плодоносящие деревья…

Позавиствовала, глядя, как ему хорошо, и тоже разделась. Голые, как Адам и Ева, мы прошли через небольшую рощу. Совершенно незнакомые деревья, и плоды на них горели фонариками в тёплом закатном свете. С кулак размером, слегка вытянутые, они как будто были сделаны из янтаря. Очарованно протянула руку — неведомый плод легко оторвался и лёг в ладонь.

— Их есть можно?

— Здесь нет ядовитых растений… можно, — Ганконер со странной просветлённой печалью улыбнулся.

Впилась в янтарный бок и чуть не подавилась соком, хлынувшим из него. Хлюпнула, всасывая мякоть — и застыла в упоении. Восхитительная смесь айвового сока с морошковым вареньем, и на оттенках эдакая свежесть недозрелого подмосковного крыжовника в пасмурный летний день. Посмотрела на Ганконера, не обхихикает ли мой простодушный восторг — тот был непроницаем. Только тихонечко подтолкнул:

— Пойдём, я покажу тебе кое-что. Пока не стемнело.

И снова восхищённо замерла, когда деревья перестали закрывать склон кратера. Вода, стекающая ручьями и водопадами, образовывала здесь причудливые ослепительно белые террасы и свисающие с уступов «сосульки». Казалось, что вода замёрзла, но это не лёд и не снег… Какие-то отложения кальция, скорее всего. Фантасмагорический ступенчатый водопад стекал в белоснежную, почти идеально округлую чашу размером со стадион. Берег был из того же кальцита, и гладкая тёплая поверхность ласкала ступни.