Чтение онлайн

— Это мой сын.

Я тихо переваривала услышанное. Детёныш так же тихо сидел на руках и смотрел, как на что-то очень хорошее.

Ланэйр тихонечко сказал:

— Ты мерцаешь для него, он видит твоё сияние. Дети любят красивое. В банях не принято представляться, но, — он изящно повёл рукой, — эллет Фергарис.

Блондинка смотрела с восхищением, со сдерживаемой радостью, что меня слегка удивляло — а вот однако ж. Похоже, тоже видела мерцание и любила красивое.

Ланэйр снова повёл рукой на польщённо улыбнувшегося эльфа:

— Эру Галисдаэн, лорд-предводитель Двенадцатого эльфийского дома, сводный брат элле Фергарис, дядя моего сына Эльвинга. У него пока только детское имя, данное матерью, и он маленький мамин жук, — Ланэйр со смехом потрепал эльфёнка по светлым волосикам, отобрал у меня и осторожно передал матери.

Глядя, с тоской вспомнила своего ребёнка и посмурнела. Как и говорил Трандуил, больно было всегда, но где-то на грани сознания, а иногда становилось очень больно. Подумалось, что зря не спросила у Элронда — может быть, я смогу посмотреть на сына через зеркало? Надо будет спросить у владыки.

Было тепло, но я начала подмерзать — от мыслей. Недолго думая, разделась и мрачно заползла в яму повыше, где вода была горячее.

Спрашивать, кем Ланэйру приходится эллет Фергарис да сомневаться, насколько этична наша с ним дружеская близость, мне и в голову не пришло — уж настолько-то эльфов я знала. Ланэйр ещё в Эрин Ласгалене говорил, что пользуется успехом у эллет, а ребёнок от беловолосого для любой из них желанен. А кабы они любили друг друга, так и в воде бы эллет Фергарис сидела бы с Ланэйром, а не со сводным братом. Или не любит никого, или возлюбленный погиб.

— Не смотри ты на неё с таким сочувствием, — шепоток Ланэйра был сух и ехиден, а мысли мои, видно, хорошо на лице отражались, — эллет не замужем потому, что с возлюбленным у неё слишком близкое родство. И ребёнок поэтому же от меня, а не от него. У элле Фергарис с эру Галисдаэном общий отец.

Ланэйр умиротворённо грелся, иногда смешливо взглядывая на меня, ожидая, похоже, какой-то реакции. Я не знала, какой — ничто из сказанного не казалось ужасным. Разве что любопытным. Не, ни к каким родственникам нездоровых чувств я в жизни не ощущала, но, если бы моим родным братом был, к примеру, Киану Ривз, да возгорись он небратской любовью, так и я на месте эллет Фергарис оказалась бы. Ланэйр, однако, ждал, и я, пожав плечами, похвалила:

— Хороший ребёнок.

Задумалась, вспомнив анекдотик:

'Японец узжает из России.

Кто-то из провожающей делегации спрашивает его

— Ну, что вам понравилась в нашей стране?

— У вас очень хорошие дети.

— Спасибо. А что еще вам понравилось?

— У вас очень, очень хорошие дети.

— Ну, а кроме детей, что-то еще вам понравилось?

— У вас очень, очень хорошие дети, а всё то, что вы делаете руками, всё очень, очень плохо'.

Рассказывать не собиралась. К тому же, руками эру Ирдалирион тоже многое хорошо делал — но дети да-а-а… хорошие.

Посмотрела ещё раз, как пара воркует над детёнышем и добавила с выражением:

— Очень хороший!

Ланэйр лениво спросил:

— Хочешь?

Не поняла:

— Что?

— Такого же, — по плещущемуся в глазах смеху и подрагивающим губам поняла, что он шутит, и усмехнулась в ответ.

А про себя, конечно, пожалела, что невозможно. Помнила, что без помощи Трандуила не выношу, а помогать он не станет. Я только потеряю ребёнка — и Ланэйра. Нет уж, пусть будет, как есть. Пусть он будет живой — и смотрит на меня глазами, как океан, сдерживая лукавую улыбку, и ямочки играют на щеках. Может, ещё кому ребёнка сделает.

Ещё раз завистливо посмотрела на маленького маминого жука Эльвинга и полезла из бурлящей ямы.

Обсыхать было принято, прогуливаясь вдоль ям по полосе плотного мелкого песочка. Зная спокойное отношение эльфов к наготе, с удовольствием подставлялась солнышку, подняв руки, перетряхивая и суша волосы — пока не почувствовала ласковую руку, осторожно, но дерзко пропускающую пряди между пальцами:

— Не видел никогда ничего красивее… — говорит виновато, похоже, помнит, что просила не трогать.

Скосилась: смотрит серьёзно, от смеха и тени ни осталось. Хотела язвительно спросить, неужто за семь-то тысяч лет ничего прекраснее не сподобился видеть, но это было бы глупо и зло, и выглядело бы так, как будто я набиваюсь на комплименты да на признания. Не придумала ничего умного и замкнулась, постаралась замолчать.

И минут так через пятнадцать поймала себя на том, что воодушевлённо с ним беседую. И ещё смеюсь от души, беззаботным колокольчиком, забыв и про наготу, и про намерение побольше молчать и изобразить из себя необщительного барсука.

Профессионал, сука.

В средневековой Венеции дамы иногда носили маски, которые на лице надо было удерживать, сжимая зубами специальный штырёк. То есть дама скрывала не только лицо, но и голос. Молчала. И высшим пилотажем у изысканных венецианских кавалеров считалось заставить даму по доброй воле заговорить, уронив маску. Совершенно естественной воспринималась молчаливая холодность женщины — и нежный пыл и изощрённость, с которой мужчина пытался вырвать у неё хоть слово.

Так вот, маску Ланэйр снимал легко и непринуждённо, для меня это как будто под наркозом происходило.

Сдалась, понимая, что барсуком мне с ним не быть — и смотрела в глаза, и смеялась, и принимала знаки внимания, понимая, что разговор наш выглядит дуэтом влюблённых, кокетничающих друг с другом — да и бог с ним, хорошо-то как!

И меня подхватило, как мотылька летним ветром, и несло; голова кружилась, жизнь стала восхитительной — и про завтра не думалось ну совсем.

После горячих источников и еды беспробудно проспала до вечера — и не было в моей жизни сна лучше, чем в этом удивительном гнезде из шелков, прутьев и пуха. Праздник, который утром казался докучной обязанностью, а присутствие на нём актом вежливости и лояльности, начал восприниматься волшебным — да он таким и был.

Сказочный лес, волшебный народ — я вдруг обрела детскую непосредственность, и, распахнув глаза, смотрела на то, как преобразился Лориэн ночью: таинственные праздничные огни, беззаботно смеющиеся высокородные… Ланэйр, который вне Лориэна, да особенно в неприятном ему орочьем или человеческом обществе демонстрировал эмоциональный диапазон мороженой селёдки, улыбался и шутил, и говорил, как я прекрасна, а я слушала и хотела, чтобы он говорил ещё. Даже просто дышать было острым наслаждением — ночной воздух пах лесом, цветами и какой-то невыразимой свежестью, заставляя терять голову.