Чтение онлайн

— Давно пора, — невозмутимо сказал ему тидусс. — Пользуйся моментом и женись на ней.

Игорь усмехнулся и отключился.

Море, море, прибежище и стихия Богини. Оно сотворило чудо — и Игорь готов был бы здесь и год провести, лишь бы видеть такую Люджину — без брони, расслабленную, спокойную, улыбчивую. Один день сменялся другим, приближалась к концу неделя. В мире творилось удивительное — местные газеты писали о прошедшей в Инляндии коронации, но и она не заставила Игоря захотеть возвращаться на работу. Его отпустила тревога и он просто позволил себе ничего не делать. Только гулять с Люджиной. Плавать с Люджиной. Кормить Люджину вкусным. Танцевать с Люджиной на старой площади под звуки маленького ансамбля среди веселых местных жителей. Танцевала она неловко, но не стеснялась этого.

Однако неделя прошла — и пришло время или увольняться, или возвращаться.

— Все будет хорошо, — пообещала ему Люджина. — Я справлюсь, шеф.

Они вернулись домой, по которому соскучились. Рядом с почтовым телепортом лежала стопка писем, вынутых экономкой. Игорь перебрал их, зашел к Люджине.

— Это от Свенсена, — сказал он. — Он сообщает, что Тарья родила чуть раньше срока, но девочка здоровая. Зовет нас к себе в гости. Пойдем? Мы можем позволить себе еще день отдыха.

— Конечно, — отозвалась она с улыбкой, — я буду очень рада увидеть Тарью.

Девочку, крошечную, с русыми волосиками и зеленоватыми глазами с карими точками, назвали Люджиной. И Люджина-старшая качала ее на руках, едва заметно улыбаясь, Игорь дарил подарки хозяйке, а Хиль, вернувшийся пораньше из замка ради гостей, смотрел на неуловимо похорошевшую Тарью и на дочку с таким отчаянным счастьем, что Игорю оно тоже передавалось.

Очень теплой и дружеской была их встреча — но гости не стали задерживаться, чтобы не утомлять друзей. И домой вернулись к вечеру.

А ночью Игорь опять проснулся оттого, что Люджины нет рядом. Похолодел, встал, пошел искать.

Недолго пришлось искать — сначала он услышал дикие, отчаянные рыдания, а потом увидел ее все в том же дворе, сидящей прямо у стены дома, укутанной в одеяло, дрожащей всем телом и почти воющей, будто увидела что-то ужасное. Он сел рядом с ней, он обнял ее и прижал к себе — и так она выла еще долго, пока не затихла, дрожа.

Он помог ей встать, уложил ее в кровать — и обнимал ее, пока она не заснула.

Утром она вышла к нему, бледная и тихая. Села напротив, и его интуиция опять завопила, да так, что он чуть чашку не раздавил в руке.

— Я так больше не могу, — сказала Люджина тускло. — Игорь… я хочу к маме.

Он выдохнул.

— Я отвезу тебя.

Люджина мотнула головой.

— Нет. Я сама. Я сама. Я не хочу, чтобы ехал ты. Перейду телепортом, а потом найму кого-нибудь, чтобы довезли.

— Пожалуйста, — настойчиво попросил он. — Сходи к штатному психиатру. Расскажи о том, что с тобой творится. Ты же понимаешь, что это вредит не только тебе, но и ребенку?

— Я все же слабый, но виталист, — взгляд ее был отсутствующим, — все хорошо, Игорь, с ним все хорошо. Я не могу к Маркову идти. И ни к кому не могу. Мне кажется, я умру, если начну говорить о том, что ощущаю. Нет, мне нужно к маме… к маме.

Он поставил чашку на стол и очень осторожно спросил:

— Ты вернешься ко мне, Люджина?

— Я не знаю, — сказала она честно, и его словно по груди полоснуло. — Я сейчас ничего не знаю.

Второй раз она сбегала от боли к маме. Значит он, Игорь, не был способен ее вылечить.

Были мысли хватать ее и вести ко врачу, или увезти обратно на море, или поехать с ней. Но он лишь закрыл глаза и сжал зубы. Нельзя было отпускать — но в ушах звучало слово «Отпусти».

— Я договорюсь, чтобы тебя доставили на листолете, — сказал он. — Одну тебя я в таком состоянии не отпущу. Собери пока вещи. И подарки маме. Хорошо? И почтовый телепорт штатный достану. Потому что я буду писать тебе. Ты будешь отвечать мне? Люджина?

— Как только смогу, — пообещала она так, будто едва вспоминала слова. Она будто уже была не здесь.

Улетела она через два часа — и он сам посадил ее в листолет, и загрузил все, но даже не смог обнять на прощание — такой стеной она от него отгородилась.

Листолет улетел, а он ушел на работу. Переделал там миллион дел — а когда вернулся в пустой дом, первым делом посмотрел в почтовый телепорт.

«Я долетела, Игорь, — было написано на листе бумаги. — Все хорошо. Прости».

Дом был так пуст, что ему пришлось напиться, чтобы заснуть.

Люджина пережила полет, словно во сне. И только когда пилот сказал: «Долетели, капитан, снижаемся», — она очнулась и посмотрела в окно.

Слепило глаза лазурное озеро и щедрым ковром раскинулся внизу северный лес. Домик мамы был маленьким-маленьким, но капитан прикипела к нему взглядом и не отводила, пока не приземлились во дворе.

Открылась дверь листолета, и Люджина, пошатываясь, сошла по трапу. Навстречу ей, хмурясь, шла мама. За ней играли дети — мама писала, что взяла на воспитание несколько сирот — паслись козы, утки, куры. Следов пребывания здесь иномирян почти не осталось. К старому дому прислонилась большая, на несколько комнат, пристройка еще с пустыми окнами, из свежих строганых бревен — рядом с ней работали несколько мужчин. В одном из них, крепком, с блестящим от пота торсом и шортах, северянка узнала Милослава Вотжеча, одного из партизан, который уходил на Север с мамой.

Анежка Витановна увидела дочку, остановилась, подняла брови — и что-то поняла такое, что зашагала к ней быстрее. Люджина только успела несколько шагов сделать, как мать уже была рядом, сильная, большая, теплая, родная.

— Мама, — сказала Люджина, улыбаясь и кривя губы. — Мамочка. Я так устала… мама.

Она покачнулась, и Анежка Витановна поддержала ее, обняла, прижалась губами ко лбу, как делала в детстве, меряя температуру. Суровой она была только тогда, когда дочка не болела — а когда болела, так сердце отдать готова была.

— Ну все, — сказала она, — все, бедолажная моя. Все хорошо будет теперь. Все хорошо, маленькая моя. Идем, ляжешь, идем, моя девочка. Идем. Я пирогов как раз завела, да с малинкою, да с творогом. Все будет хорошо.

И Люджина, сильная, стойкая Люджина, вновь разрыдалась, стоя в добрых материнских объятиях.

Июнь, Тафия, Майло Тандаджи

Главы спецслужб, среди которых был и Тандаджи, в начале июня собрались на встречу с Четерии. Там его просили дать поговорить с иномирянкой, которая и принесла в конце мая весть о том, что одна из теней чужих богов жива и восстанавливается на Лортахе, и через несколько сотен, а, возможно, и десятков лет это может снова стать проблемой для Туры. Но он отказал.

— Вы — люди определенного склада, выросшие из допросных, — проговорил он, и Тандаджи, сидя среди коллег в одном из залов дворца, старался не смотреть в пустые зеленые глаза дракона. И не чувствовать ничего по этому поводу — потому что испытывал к дракону бесконечное уважение и помнил, что он сенсуалист и чувства считывает по природе своей. — Вы не сможете сдержать свою природу, поэтому пока она не привыкнет к Туре, вас я к ней не пущу. И впредь никто из вас или ваших людей не будет склонять ее к сотрудничеству, не будет пытаться управлять ею или как-то ментально ее читать. Иначе вы испугаете ее, привьете ей недоверие к нашему миру, а она — одна из тех, чьими глазами будет смотреть на нас союзнический Лортах. Она — голос богини Лортаха, а боги не терпят давления. Медейра со своими соплеменниками собирается путешествовать по миру — в ваших интересах приглядеть за ней в ваших странах.