Чтение онлайн

— И ты права, — пробормотал он.

Они постояли так молча — Люджина грелась в его руках и вспоминала свой недавний день рождения, о котором совершенно забыла. Двадцать седьмое мая началось для нее с букета цветов и поцелуя от Игоря, поздравлений в госпитале и трогательных открыток от пациентов, поздравлений в Управлении, теплых слов и подарка — отличного боевого ножа — от Тандаджи, и закончилось вечером за столом на двоих в доме, где Игорь подарил ей роскошную теплую плетеную северную шаль и не менее роскошные парные браслеты, широкие, как наручи доспехов, платиновые, с орнаментом, очень похожим на серенитский.

— Я как их увидел, сразу понял, что твои, — сказал Игорь, когда она открыла шкатулку. — Нравятся?

Она гладила их кончиками пальцев, ощущая алмазный орнамент. Она хотела сказать, что у нее никогда не было ничего настолько дорогого. И что она не предназначена для таких элитных вещей. Что она офицер и девочка из северной глубинки, что подобные украшения будут смотреться на ней нелепо. Но наручи были действительно очень красивыми.

— Спасибо, — сказала она с неловкостью. — Из них получатся хорошие защитные артефакты.

И она действительно несколько вечером провела, вспоминая навыки артефакторики, полученные в военно-магической академии, и когда у нее получилось поставить на них автощит, впервые через ее замороженность пробилось что-то вроде восторга.

— Пойдем спать, — проговорил Игорь ей на ухо. — Сделать тебе молока?

— Не надо, — ответила она расслабленно. Страх, угнездившийся в груди, будто подпритух от этой ночи и этого разговора. Переступила босыми ногами. — Ноги только ополосну и спать.

Выходные в имении, которое Люджина помнила зимним, прошли так, будто они с Игорем уже давно были семьей. И смотрела она на большой двухэтажный, широкий дом уже как на дом для их будущих детей. И знала, что детей будет много, обязательно будет много-много.

Земляника из соседнего лесочка оказалась сладкой, как в детстве. И плотва, которую они наловили и обжарили — хрустящей и сочной. Страх не появлялся, и она уже было понадеялась, что излечилась.

Но они вернулись в город, и той же ночью она вновь проснулась от кошмара. И в этот раз не стала выходить — чтобы не будить Игоря. Чтобы он не переживал за нее.

Игорь Стрелковский недаром столько лет служил в Зеленом крыле. Интуиция у него была на высоте, и сейчас эта интуиция просто кричала, что Люджина, спокойная, ежедневно работающая, находится на грани жесточайшего нервного срыва.

Чего только стоили ее еженощные пробуждения — он несколько раз заставал их за секунду до того, как она просыпалась, и замечал и полный паники взгляд, и влажную кожу, и учащенный пульс. Ее мучили кошмары — и он вспоминал себя. Как ему несколько лет в храме после гибели Ирины снилось, что она умирает у него на руках — или, что еще хуже, что она выживает, и он счастлив — и тем страшнее было, когда он просыпался.

Игорь просил пообщаться с ней штатного психотерапевта, представив это как обязательное тестирование после участия в боевых действиях, и видел отчет — стабильна, разумна, контактна, признаков депрессии или других настораживающих состояний нет.

Но Люджина сама была психологом и знала, как скрывать то, что нужно скрыть.

— Я бы предположил у нее ПТСР по вашему описанию, — сказал психотерапевт на прощание, — люди с сильной волей склонны закрывать травму работой, чтобы не болело. Бой прошел, но психика еще в бою, еще переживает потери. Но это только мои предположения, полковник.

— Что в этом случае делать? — спросил Игорь. — Таблетки?

— Без ее ведома? — уточнил врач, и Стрелковский покачал головой. — Тем более беременность, терапию нужно подбирать аккуратно и бережно.

— Тогда что вы посоветуете?

— Нужно убирать напряжение. Работа с землей, купания, снятие телесных зажимов, расслабление, секс. Психика рано или поздно поймет, что война закончилась.

Она работала, как проклятая: Зеленое крыло, госпиталь, — работала допоздна, выходила по выходным. Люджина будто не могла остановиться. Было в ее стремлении погрузиться в работу что-то отчаянное, почти истеричное. И Игорь чувствовал, как отдаляется она, отдаляется и замыкается. Будто ему больше не было доступа туда, куда она всегда, с начала их знакомства пускала его безо всяких условий — в ее мысли, душу и сердце.

Беда в том, что внешне она была спокойна, приветлива, могла и улыбаться, и смеяться. Она ложилась с ним в постель, но он не мог тронуть ее — обнимал, целовал, гладил, пока она не расслаблялась и не засыпала. Хотел ее, но почему-то казалось ему, что займись он с ней сейчас сексом, и она поддастся, но ощущаться это будет как насилие. Несмотря на рекомендации врача.

Немного расслаблялась она в телесном контакте, но через напряжение — и он старался как можно чаще гладить, разминать ее плечи, ноги. И еще когда сама заботилась о ком-то.

Они с ней уже через пару дней после возвращения из бункера заехали к Тамаре Марковне, бабушке, опекаемой ранее Полиной и перешедшей к ним «по наследству».

Дом, слава богам, был цел, но у стариков не было ни воды, ни света, ни еды — и Люджина ожила, договариваясь со снабжением Управления о доставке цистерны и уличного туалета, свечей и армейской кухни, которая бы кормила жителей дома три раза в день, а тем, кто не может спуститься, спасатели разносили бы в квартиры. Слухами земля полнилась, и скоро к домику Тамары Марковны начали приходить все больше старичков и матерей с детьми из квартала и соседних, а Люджина там же, на месте, работала виталистом, психологом и организатором.

МЧС, конечно же, делало все это по городу, но слишком многим нужна была помощь и не до всех успели добраться.

Однако стоило ремонтным бригадам наладить подачу электричества и воды, а окрестным магазинам потихоньку заработать — пусть с ограниченным набором продуктов — и Люджина снова потускнела и замкнулась. Нет, они пару раз в неделю навещали бабушку и старичков, привозили продукты, но дальше все только усугублялось. Она будто замораживалась день за днем.

Так усугублялось, что через несколько недель, уже после того, как они съездили в имение в Рыбацком, ему в голову пришла простая по своей ясности мысль — может, ее состояние связано не только с пережитым? Может, она просто больше не хочет быть с ним, с Игорем? Была любовь и ушла, и осталось крепкое товарищество, верность, поддержка, но любви больше нет, и потому и тепла нет, и от его прикосновений не загорается она?

Мысль застала Стрелковского, когда Люджина уже заснула, и он лежал некоторое время на боку, глядя на ее лицо — из-за живота она теперь всегда спала на боку. Любовь ее он воспринимал как что-то незыблемое, что-то, что не может пошатнуться, что грело и связывало их обоих. Он этой любви не заслужил — но сейчас, когда показалось, что лишился ее, ему стало так пусто, словно он снова только что пришел в Храм Всех Богов, не зная, что делать со своей жизнью дальше.

Как взрослый человек он должен был спросить ее об этом. Как человек, которому эта бесконечно верная, отважная, основательная, сильная женщина стала дорога, он не хотел этого, потому что не хотел услышать ответ.