Чтение онлайн

Вообще планировалось просто устроить скандал с выдворением Кембритча с приема. Тоже ничего хорошего, но кто ж знал, что обычно спокойный, как скала Байдек вдруг озвереет и устроит бойню? На подчиненного смотреть было страшно. Не лицо, а слепок с кулаков барона. И опять перелом, теперь носа. Прокляли Люка, что ли? Ни месяца без перелома?

Можно же вернуться в Тидусс. Купить там дом на берегу теплого моря. Жена, опять-таки, будет счастлива. И матушка давно уже просится к теплу. Можно разводить баклажаны, рыбу удить…

Вообще, стандартное заявление об увольнении имело несколько более официальную форму, но Тандаджи в душе всегда был немного поэтом. А еще он испытывал чувство вины перед прекрасной королевой и сожаление из-за наверняка утерянного доверия Байдека, которое в перспективе могла перерасти в хорошую мужскую дружбу.

И вдобавок он очень не хотел идти домой, потому что оставшегося душевного равновесия могло и не хватить на супругу.

Начальник разведуправления глянул на ночь за окнами кабинета, решился, достал скрученную папироску, раскурил, откинувшись на кресле. Перед глазами проплывали события сегодняшнего дня, но его потихоньку отпускало, тело расслаблялось, и все начинало казаться не таким ужасным.

Хотя это был самообман, и завтра лучше не будет. Майло редко использовал запасы своей дурман-травы. Только тогда, когда стандартные техники и медитация не помогали.

Тандаджи, когда Люк начал финальную часть представления, незаметно скользнул в коридор, буквально на пять минут. А когда вернулся — Кембритча уже поднимали с пола, и тот бурчал «Сам пойду, рруки уберите!». И пошел ведь, позер, почти не шатаясь, а за ним красными блестящими каплями бежала кровавая дорожка.

Сотрясение мозга, перелом носа, множественные гематомы, рваные раны на лице. Врач королевского лазарета шил отчаянного виконта с непередаваемым выражением на лице. Еще бы, такая живая палитра. Вот тебе и консорт… Еще немного — и убил бы. Вот тогда можно было бы не писать заявление, а сразу принимать яд.

Люка отправили домой под конвоем, ожидать решения королевы и лечиться, а Тандаджи, убедившись, что подчиненный жив и виталисты уже выехали, пошел пытаться снова добиться аудиенции у Ее Величества. Он уже подходил сразу после драки, но поговорить не удалось, как и с Байдеком. Королева словно защищала мужа от всех, и на Тандаджи глянула так, что мрачный взгляд самого барона, обещающего долгий и неприятный разговор, как-то потерялся и стал совсем не страшен. Затем он пошел выяснять, что же с Люком. А после королевская чета быстро собралась и уехала.

Дурман начинал действовать, и тидусс, приняв решение, вызвал машину и все-таки поехал домой, к жене. Ее ворчание по крайней мере было привычным и нестрашным. А что делать дальше — решит во вторник, когда Ее Величество с мужем вернутся из поместья.

Не спала и королева Василина в северном поместье Байдек. Она стояла у окна спальни и наблюдала, как бродит туда-сюда по оголенному осенью саду ее расстроенный медведь. Светила полная голубоватая луна, и на земле сверкал первый ледок — заморозки на Севере всегда начинались рано. Иголочками инея поблескивали и ветви деревьев, и ледяные кристаллики легко осыпались искрящимся пологом на метущегося оборотня, когда тот задевал нижние ветки своей мохнатой спиной. Мариан очень переживал свой срыв, замкнулся, ему было стыдно и никак не удалось успокоить его до вечера. Он помог уложить детей спать, а затем ушел, оставив ее одну. И она сердилась, потому что в большой постели без мужа было холодно и непривычно, и потому, что он никак не мог простить себя. А еще болел живот, и он обычно грел его своей ладонью, и разминал спину, и отсутствие этих ласк и тепла расстроило ее больше, чем утренняя выходка Кембритча. Королева накинула теплый халат, натянула высокие шерстяные полосатые носки, еле втиснулась в тапочки и пошла за мужем. Медведь угрюмо сидел под деревом и точил когти о ствол. Посмотрел на нее исподлобья, заворчал. Не выдержал, подошел, ткнулся носом в живот, задышал шумно.

— Я без тебя заснуть не могу, — сообщила она укоризненно. — Хватит, Мариан, что случилось то случилось. Больше бояться будут. Василина опустилась перед ним на колени, заглянула в темные глаза. Медведь виновато лизнул ее в нос, положил тяжеленную голову на плечо. Она обхватила его за огромную шею, обняла, прижалась. На улице было холодно, и она уже начала подмерзать.

— Плевать, Мариан, плевать на все. Поговорят и успокоятся. Пошли спать, муж мой. Мне без тебя очень плохо. Встала и пошла, и он зашагал следом. Перекинулся у входа в дом, взял ее на руки, поцеловал.

— Вот такой у тебя муж, — пробормотал глухо, — несдержанный и безродный. Ты не жалеешь теперь, что вышла за меня, Василек?

— Мариан, — сказала Василина грозно, пока они поднимались по лестнице наверх и она грела озябшие руки об его грудь, — если тебя именно это беспокоит, то я не жалею и не пожалею никогда. Ты мой муж, и я скорее от трона отрекусь, чем от тебя. И вообще еще раз услышу такое — рассержусь. Понятно?

— Понятно, моя королева, — сказал он со смешинкой, за которой чувствовалось огромное облегчение.

— А что касается несдержанности, — добавила она, улыбаясь, — то я сама была готова врезать этому Кембритчу. Так что можешь считать, что выполнил мое пожелание. Байдек прикоснулся губами к ее виску, вдохнул родной и будоражащий запах. Открыл ногой дверь, занес в спальню.

— Ты совсем замерзла, — сказал, укладывая ее на кровать. — Не нужно было выходить. Куда бы я от тебя делся? Побродил бы еще немного и сюда. Василина стянула смешные полосатые носки, один за другим, и он не удержался — присел перед кроватью на корточки, погладил ей ноги, положил голову на колени. Почувствовал, как ее пальцы перебирают ему волосы, закрыл глаза. Все-таки ему совершенно невероятно повезло. Ночью он не беспокоил ее, хотя очень хотелось. Она быстро согрелась, прижавшись к нему, и заснула, а он обнимал маленькую тоненькую жену и думал о том, как удивительно, что ему совершенно не создало проблем ее возвращение в изначальный облик. Будто и не было ничего. Нет, иногда он ловил себя на том, что любуется ее лицом, мягкими кудряшками, ну а тело… оно столько раз менялось во время и после ее беременностей, что он просто привык, что она бывает разная. И все же, где-то глубоко он признавался себе, что очень рад, что к нему вернулась маленькая принцесса, такой, какой он увидел ее в ее 16 и полюбил.

Последняя неделя октября выдалась в Бермонте сухой и солнечной.

Обычно в эту пору в предгорьях уже стояли туманы, спускающиеся холодными языками в долы, да и облака часто давали отдых своих раздувшимся от влаги брюхам на склонах гор, чтобы потом долго изливаться дождями на головы обитателей долин. Обитель Богини, носящая в народе название Белой и Женской была расположена у большого озера, в долине меж двух пиков, среди хвойных лесов и разместившихся ниже пашен. Тут били горячие источники, выдавливаемые тяжестью горы с неведомых глубин. Сюда со всей страны приходили женщины — молодые и пожилые, и даже совсем старушки. Они шли, ведомые отчаянием и одиночеством — кто-то долго пытался забеременеть, но врачи поставили страшный диагноз бесплодие, кто-то потерял мужа или остался совсем один. Обитель принимала всех, кто был готов доверить свою судьбу Богине и оставить, частично или полностью связь с внешним миром. Выходить за пределы обители и возвращаться могли только женщины, уже вышедшие из детородного возраста. Остальные могли уйти только раз — обратно ворота Обители уже не пускали.

Ворота эти были чудесные, и про них в народе ходило много легенд.

Будто открываются они только перед теми женщинами, которым нечего терять, а также перед теми, кому очень нужна помощь. Открывались они и перед мужчинами. Ежедневно сюда приходили десятки мужчин, и каждый пытал счастья перед волшебными воротами. Распахивались внутрь Ворота редко, и только перед теми, кому действительно нужно было благословение Богини. И тогда первая встреченная вошедшим во дворе Обители сестра должна была подарить ему ночь любви. Случайно за воротами никто не встречался. А поутру мужчина уходил, открыв для себя что-то нужное и важное. Иногда ворота обители открывались и наружу. Для обитательниц келий, которые возвращались в большой мир с ребенком на руках и которых ждали снаружи их мужчины. Для тех, кто решил уйти навсегда.

Для тех, кто вдруг оказывался нужнее в большом мире, чем здесь. Остальные могли лишь поговорить с теми, кто остался снаружи, через маленькое, размером с мужской кулак, окошко в тяжелых, черных, созданных будто из мятого кем-то в приступе гнева чугуна воротах.

Потому что даже если они распахивались для кого-то наружу, ждущий снаружи не мог войти. А если внутрь — то никто из Обители выйти не мог. Обитель была огромной и места в ней хватало на всех. В одной, дальней, половине был расположен большой областной госпиталь с санаторием — многие приезжали отдохнуть, полечиться на водах и горячих источниках, ну и заодно хоть краешком прикоснуться к чудесам этого места. В санатории работали обыкновенные врачи, и прочий светский персонал, но ходу им внутрь обители не было, как и пациентам. Другая половина, передняя, огороженная высокой стеной и Воротами, была закрыта. Здесь жили сестры. Здесь стояла статуя Синей Богини, словно выходящей из дымящегося парком небольшого озерца, питающегося от лениво пульсирующего бурунами источника. Богиня была обнажена, и одной рукой отжимала волосы, наклонив голову к плечу, а второй бережно поддерживала огромный живот, на котором отчетливо проступали очертания пинающейся изнутри детской ножки. Маленькая покровительница женщин улыбалась и смотрела словно внутрь себя, и пары, стелющиеся вокруг, делали ее фигуру живой и движущейся. Сюда, в маленький внутренний лазарет, находящийся прямо перед озерцом, приносили самых тяжелых пациентов, которым очень нужно было выжить. Современное медицинское оборудование и квалифицированные врачи — это прекрасно, но иногда к ним нужно добавить и каплю божественной благодати. Сюда принесли и Полину Рудлог, когда ее в середине октября доставили с воспалением легких, красными и гноящимися порезами на руке и боку, лихорадкой и истощением. И только через три дня слабенькая и тихая Поля пришла в сознание. И на удивление быстро пошла на поправку. Так, что сестры только диву давались. Сейчас она сидела на низенькой скамеечке у источника и грела ноги в целебной воде. Было утро, и она улыбалась, подставляя лицо солнышку и слушая веселые разговоры подметающих двор послушниц и сестер. И думала — о том, что нужно дать знать о себе сестрам, потому что они наверняка с ума сходят, и закончить дела с конторой учителя, и продолжить учиться, если получится выбраться отсюда. О своей встрече с Демьяном Бермонтом она тоже думала. И ей было очень стыдно. Тело все еще ломало, крутило суставы, но кашлять она перестала, раны начали затягиваться. Вокруг был такой покой, что казалось, что мира за пределами обители просто не существует. Горы сверкали заснеженными пиками, ели и сосны, темно-зеленые, высокие, разогрелись на солнце и в воздухе витал приятный запах смолы и хвои.