Королевская шутиха
Шрифт:
— Ничего особенного, — отмахнулась я и встряхнула головой, прогоняя страшную картину. Она была нечеткой по очертаниям и такой же непонятной по смыслу. Я увидела леди Дадли распростертой на полу, бездыханной. Казалось, какая-то сила оторвала ее от Роберта Дадли. Я понимала: мое видение затуманено ревностью и неприязнью к этой женщине, потому я и увидела ее брошенной во тьму, черную, как смерть. — Жарко тут у вас, — сказала я первые пришедшие на ум слова.
Сэр Роберт с недоумением посмотрел на меня, но допытываться не стал.
— Думаю, тебе пора, — вполголоса сказал он. — Не забывай меня, Ханна.
Я кивнула и пошла к двери. Стражник открыл мне ее. Я поклонилась леди Дадли, и та ответила легким кивком, словно я была ее служанка, которая сейчас только мешала. Ей так хотелось остаться наедине с мужем, что на вежливость ее уже не хватало. Да и кто я такая, чтобы быть со мной вежливой?
— Всего вам доброго, леди Дадли, — сказала я, чтобы заставить ее ответить.
Увы! Эта женщина решительно не желала со мной говорить. Она повернулась спиной, будто меня вообще не существовало.
Страх и мрачное настроение сохранялись у Елизаветы до тех пор, пока зубцы подъемной решетки не поднялись и мы не вышли за пределы Тауэра. По другую сторону ворот уже стояла повозка с паланкином. Я вместе с несколькими служанками принцессы ехала следом за повозкой. Чем дальше на запад от Лондона двигалась наша маленькая процессия, тем триумфальнее она становилась. Жители деревушек, едва заслышав цокот копыт и лязг упряжи, выбегали из домов и плясали прямо на дороге. Дети, желающие видеть протестантскую принцессу, требовали, чтобы взрослые подняли их к себе на плечи. В Виндзоре, вся жизнь которого проходила в тени королевского замка, в Итоне, а затем и в Уайкоуме люди выстраивались вдоль дороги. Они улыбались и махали Елизавете, и принцесса, всегда чутко относившаяся к зрителям, становилась все оживленнее. Она попросила сложить подушки так, чтобы можно было сидеть, всё видеть и чтобы видели ее.
Люди несли принцессе еду и вина. Вскоре мы были нагружены корзинками и свертками со снедью, а также букетами полевых цветов. Дорога перед повозкой Елизаветы нередко оказывалась усыпанной ветками боярышника. Мы успели привыкнуть к дождям из цветов. Сэр Генри, обеспокоенный таким приемом, ездил взад-вперед вдоль нашей кавалькады, тщетно пытаясь остановить потоки народной любви и преданности Елизавете. С таким же успехом он мог бы пытаться остановить прилив на Темзе. Люди искренне любили принцессу. Тогда сэр Генри придумал новую уловку: он заранее высылал солдат в селение, через которое пролегал наш путь, чтобы не выпускать людей из домов. Но это помогало лишь отчасти. Жители высовывались из окон и выкрикивали приветствия. Щеки принцессы становились все румянее, тщательно расчесанные рыжие волосы были живописно разбросаны по плечам. Елизавета едва успевала поворачиваться в разные стороны и махать своей длиннопалой рукой. Но удивительнее всего было ее лицо. Только Елизавета могла одновременно выглядеть мученицей, которую везут на казнь, и принцессой, купающейся в народной любви.
Вести о едущей в ссылку Елизавете опережали нас на несколько дней. Бывало, что деревня или городок встречали нас колокольным звоном приходской церкви. Елизавете оставалось лишь теряться в догадках, что сделает епископ со священниками-смельчаками, решившими приветствовать опальную протестантку. Но колокола звонили слишком уж часто, чтобы посчитать это «единичными выходками», как поначалу заявлял сэр Генри. Он мог лишь приказать солдатам держать повозку принцессы в плотном кольце, дабы пресечь любые попытки спасти ее.
Народная любовь и внимание оказались для Елизаветы лучшим лекарством. Распухшие пальцы и суставы возвращались в прежнее состояние, лицо розовело. Ее глаза оживились, а язык приобрел прежнюю остроту. Принцесса ночевала в домах, где ее принимали, как наследницу престола. Она смеялась и развлекала хозяев, стараясь отплатить за их гостеприимство. Теперь она просыпалась рано и подгоняла слуг, чтобы побыстрее тронуться в путь. Она наслаждалась солнечным светом, как тонким и ароматным вином. Вскоре кожа Елизаветы вернула прежний блеск. Принцесса требовала, чтобы ей тщательно расчесывали волосы, а в пути кокетливо сдвигала набок шляпу с зеленой тюдоровской лентой. Каждый солдат, сопровождавший нас, искренне улыбался ей, каждый встречный приветливо махал ей рукой и желал счастливого пути. Она ехала в ссылку, щедро осыпаемая цветами раннего лета. «Елизавета всегда была удачлива», — вспоминала я слова сэра Роберта.
Вудсток оказался порядком обветшавшим старым дворцом, который уже много лет находился в запустении. Елизавету разместили в наспех подготовленном домике при въезде. Но окна там плохо закрывались, и из них постоянно дуло. Дуло и из-под сгнивших половиц, застеленных вытертыми коврами. Конечно, даже такой кособокий домик был лучше ее застенка в Тауэре, однако и здесь Елизавета натыкалась на запреты и ограничения. Но так продолжалось недолго. Поначалу принцессу не хотели выпускать во двор, ограничив ее пространство четырьмя комнатами домика. Елизавета не спорила, не жаловалась. Она просто пустила в ход свое обаяние, и вскоре границы ее свободы раздвинулись до примыкающего садика, а затем и до большого фруктового сада.
То же расширение границ свободы наблюдалось и в быту. Сразу по приезде Елизавета была вынуждена каждый раз просить бумагу, перо и чернила. Однако очень скоро просьбы превратились в вежливые требования, и ошеломленный сэр Генри давал ей все новые и новые вольности. Она настаивала на своем праве писать королеве и подавать прошения государственному совету. Когда стало совсем тепло, принцесса вытребовала себе право гулять за пределами участка.
Елизавета все сильнее утверждалась в мысли, что сэр Генри не подошлет к ней убийц. Вместо страха она проникалась к этому человеку все большим презрением. Предсказания сэра Роберта сбывались: сэр Генри худел и бледнел, одолеваемый нескончаемыми требованиями самой несносной узницы, являвшейся к тому же наследницей английского престола.
В начале июня из Лондона прискакал гонец с несколькими письмами. Все они, за исключением одного, были адресованы Елизавете. То, единственное, письмо было прислано мне, «Ханне Грин, находящейся при принцессе Елизавете в лондонском Тауэре». Почерк был мне незнаком.
Дорогая Ханна!
Спешу тебе сообщить, что твой отец благополучно добрался до Кале. Мы наняли дом и помещение под лавку. Твой отец занялся привычным делом — продажей и покупкой книг и манускриптов. Моя мать взяла на себя хлопоты по дому. Мои сестры нашли работу. Одна работает у модистки, другая — у перчаточника, а третья устроилась домоправительницей. Меня взял к себе в помощники один местный хирург. Работа очень тяжелая, но он — человек знающий и опытный, и я многому у него учусь.
Жаль, что ты не поехала с нами, и жаль, что я не нашел подходящих слов, чтобы тебя убедить. Думаю, ты посчитала меня резким и, возможно, требовательным. Но не забывай: я уже несколько лет подряд являюсь главой семьи и успел привыкнуть к тому, что моя мать и сестры делают то, что я им велю. Ты же росла балованной дочкой, и отец и мать поощряли твое своеволие. Но потом жизнь преподала тебе опасные уроки и показала, как на самом деле устроен мир. Сейчас ты живешь своим умом и, наверное, радуешься этому. Понимаю, ты не захочешь делать так, как требую я. Ты даже не захочешь разобраться в том, почему я вправе это требовать. Такое поведение не свойственно женщинам, но оно свойственно тебе.
Позволь мне все же кое-что объяснить тебе. Я не могу стать марионеткой. Не могу делать так, как желаешь ты, и не могу сделать главою семьи тебя. Родившемуся мужчиной надлежит быть мужчиной и главой в своей семье. Мне даже не представить, что может быть по-иному, и я не хочу забивать себе голову пустыми фантазиями. Бог дал мужчине право главенствовать над женщиной. От меня зависит, каким будет это главенствование. Я намерен главенствовать, проявляя доброту и сочувствие, уберегая тебя от твоих собственных ошибок, равно как и от моих. Мне заповедано Богом быть господином над тобою. Я не могу передать тебе бразды семейного правления. Это мой долг, моя обязанность, и они ни в коей мере не могут быть твоими.
Хочу сделать тебе предложение. Я буду для тебя хорошим мужем. Можешь спросить у моих сестер. Я не веду себя, как самодур, и не вымещаю на них свое дурное настроение. Я ни разу не поднял руку ни на кого из них. Я всегда добр с ними, а потому мне будет легко быть добрым с тобой; гораздо добрее, чем ты сейчас представляешь. Поверь мне, Ханна, мне действительно хочется быть к тебе добрым.
Чтобы не растягивать это письмо, напишу кратко: я сожалею о том, что освободил тебя от обязательств нашей помолвки, и прошу тебя вновь взять их на себя. Я хочу на тебе жениться, Ханна.
Я постоянно думаю о тебе. Я хочу тебя видеть, хочу тебя ласкать. Когда я на прощание тебя поцеловал, то затем испугался, что был груб с тобой и мой поцелуй вызвал у тебя лишь отвращение. Я не хотел этого. Я ощущал гнев и одновременно желал тебя. Во мне тогда все перемешалось, и я совершенно не думал о том, что можешь испытывать ты. Ханна, я думаю, что люблю тебя.
Я пишу тебе обо всем этом, поскольку не знаю, что еще делать с этим кипящим котлом чувств в моем сердце и теле. Я не могу ни есть, ни спать. Я делаю необходимые дела, однако ни одно из них не приносит мне удовлетворения. Прости меня, если эти строки тебе оскорбительны. Но что еще мне делать? Если бы мы были женаты, мы бы разделили эту тайну на брачном ложе. Однако я не могу даже подумать о женитьбе на тебе, не говоря уже о том, чтобы возлечь с тобой на брачное ложе. Сама мысль о тебе как о моей жене доводит мою кровь до кипения.
Прошу тебя: напиши мне сразу же, как получишь мое письмо, и скажи, чего ты хочешь. Уж лучше бы мне было сразу порвать этот лист в клочки, чем думать, что мое письмо не вызовет у тебя ничего, кроме смеха. Возможно, лучше было бы его вообще не посылать. Оно бы легло рядом с другими, которые я писал тебе, но никогда не посылал. Их собралось много, несколько десятков. Я не в состоянии рассказать тебе, что чувствую сейчас. В письме не расскажешь о своих желаниях. Строчками на бумаге не передашь ни силу моих чувств, ни то, сколь сильно я тебя желаю.
Я молю Бога, чтобы ты ответила. Я молю Бога, чтобы ты поняла, какой огонь полыхает у меня внутри.
Женщина, готовая к любви, ответила бы сразу. Девочка, готовая превратиться в женщину, написала бы хоть какой-нибудь ответ. Я же прочитала письмо очень внимательно и неторопливо, а затем бросила на тлеющие угли камина и сожгла, будто вместе с бумагой торопилась превратить в пепел и свои желания. Они у меня были, когда Дэниел обнимал меня в сумраке печатни. Они пылали, когда мы расставались возле повозки, и он обжег меня своим поцелуем. Но я знала: стоит мне ответить, как он приедет и увезет меня. Я буду его женой. Покоренной женщиной. Он верил, что Бог действительно дал мужчинам власть над женщинами, и считал это в порядке вещей. Женщина, которая полюбит Дэниела, должна будет научиться послушанию. Но я пока была не готова становиться послушной женой.
И потом, мне было некогда думать о Дэниеле и о моем будущем. Очень скоро я вообще забыла о его письме. Войдя к Елизавете, чтобы полюбопытствовать о лондонских новостях, я застала ее в состоянии туго закрученной пружины, готовой вот-вот лопнуть. Новости касались замужества ее сестры и возможного лишения Елизаветы прав престолонаследия. Принцесса металась по комнате, как разъяренная кошка. Она получила весьма холодное послание от дворецкого королевы, где сообщалось, что Филипп Испанский находится на пути в Англию. Двор будет встречать принца в Винчестере. Елизавету на встречу не приглашали. Желая еще больше уязвить ее обостренную гордость, дворецкий требовал, чтобы шутиха королевы немедленно выехала в Лондон. Королева давала понять, что свою шутиху она ценит больше, нежели принцессу. Это означало конец моей службы у Елизаветы. Вряд ли мне позволят вернуться в Вудсток. Теперь в Лондоне вообще постараются забыть о существовании принцессы.