Чтение онлайн

Повернувшись, я приглашаю газовый камин загореться, затем пересекаю комнату и опускаюсь на честерфильд. Запоздало сообразив, раз уж я решила, что погружение в физические вещи, которые я люблю в этом мире, может помочь мне взять себя в руки, ибо я совсем раскисла, я призываю в свою руку кружку насыщенного, тёмного горячего шоколада.

Я скучаю по работе продавца в книжном магазине. Это было так…

«ПРОСЕЙТЕ МЕНЯ!»

Это взрывается в моей голове с такой ужасной громкостью, что я роняю кружку и хватаюсь за голову от внезапной ослепляющей мигрени, отчего дымящийся горячий шоколад разливается по моим джинсам.

— Оййй! — воплю я, раздражённая и обожжённая. Это был Бэрронс, через нашу связь. Ему надо поработать над громкостью.

Я встаю, быстро подхожу к окну и выглядываю на улицу. Далеко внизу, под нашим невидимым парящим домом стоит Бэрронс, смотрящий вверх. «Сейчас же, мисс Лейн, пока прохожие не начали задаваться вопросом, зачем я тут стою».

Я никогда прежде не пробовала просеять кого-то ко мне, и я не знаю, сумею ли. Вместо того чтобы тратить время на попытки, я просеиваюсь вниз, хватаю его за руку и возвращаю нас в книжный магазин.

— Почему ты не зашёл через Зеркало? — спрашиваю я, снимая залитые всё ещё дымящимся горячим шоколадом джинсы и переодеваясь в чистую пару одной силой мысли (ну как не любить некоторые королевские силы?).

Сощурившись от ярости, он рычит:

— Потому что все Зеркала в Белой Комнате — включая хреново Зеркало, которое было нашим единственным бл*дским способом попасть в тюрьму Невидимых — были разбиты.

Глава 31

Выпей свои протеиновые таблетки и надень свой шлем[39]

Дэни

Когда я просыпаюсь в этот раз, я одна в клетке.

Шазам пропал.

Я ползаю по каждому дюйму тьмы, нащупывая его, зовя по имени, сердито вытирая глаза кулаком.

Я ненавижу всё в этой ситуации.

Возможно, тьму — сильнее всего. Как минимум в моей детской клетке имелось хоть какое-то освещение, пусть даже это было слабое свечение позднего телевидения, прекратившего вещание.

Я начинаю понимать, что дело не только в зрительной, но и в полной сенсорной депривации.

Мне хочется пить, есть, и в углу клетки мне не оставили ничего, чтобы туда мочиться.

Я могу находиться где угодно. Или нигде. Спрятанная в пузыре Охотников вне времени, как Мак в её комнате. Чёрт возьми, как я хочу, чтобы она была здесь. Я столько всего хочу ей сказать, показать. Я скучала по ней годами. Я хочу вновь собрать свою семью вместе.

Прежде чем я заснула, на сей раз по доброй воле, с Шазамом в моих объятиях, совсем как в те бесчисленные разы, когда я обнимала его и мы засыпали, не зная, какие опасности таит завтрашний день, он рассказал мне, что Охотники скоро проведут суд, и они будут внимать строжайшей букве закона.

Они изложат свои аргументы.

Шазаму дадут возможность изложить свои.

Будет принято решение.

Но, как он слёзно сообщил мне, решение уже принято. Законы просты, точны и всегда воплощаются в жизнь.

Если Охотник каким-то образом вмешивается в рождение ребёнка, этот ребёнок возвращается в своё естественное состояние. Все воспоминания относительно становления Охотником стираются, включая и воспоминания о матери в любом облике.

Если Охотник злоупотребляет способностью манипулировать временем ради личной выгоды, он будет уничтожен.

«Точка, конец, восклицательный знак!» — сказал он мне между громкими рыданиями и всхлипами.

Ни разу не делалось исключения, не выносился более мягкий приговор.

Потянувшись и прижав ладонь к своему болезненно пустому животу, я представляю, как гигантская зефирка заполняет пустую полость, впитывает кислотные жидкости, смягчает дискомфорт голодания. Плавали, знаем.

Затем я разделяю свой мозг, создаю разные отделения и избавляюсь от тех, которые не несут в себе никакой цели. Не другая, не Джада, а взрослая Дэни. Те части, которые жаждут хныкать или бушевать моим обычным изобилием эмоций, бесполезны и ни к чему не приведут, следовательно, отправляются в коробку.

Бесстрастно очистившись, я обдумываю два применяемых закона.

Тот, что касается вмешательства в рождение ребёнка, легко оспорить. Я могу придумать семь разных способов подчеркнуть его изъяны, особенно в свете той информации, которой поделилась со мной Й'рилл.

Тот, что относится к манипуляции временем ради личной выгоды, уже сложнее. Я бы хотела знать точную формулировку этого закона.

Я признаю, что любое существо, наделённое властью изменять время, может нанести вселенной необратимый урон, и я понимаю, что необходимы законы, регулирующие использование такой силы.

Однако (а разные «однако» всегда были моей сильной стороной) человеческие законы допускают послабления с учётом мотивов и смягчающих обстоятельств, чтобы серьёзность наказания соответствовала серьёзности преступления.

Я буду спорить, чтобы смягчить приговор и наказание, которое Шазам получит за своё преступление — а оно, по сути своей, сводится к тому, что он любит меня сильнее, чем саму жизнь. Ужасное преступление, да?

Как будто такая любовь не является чудом. Наивысшая степень материнской любви, любви лучшего друга, безусловной и чистой.

Я дёргаюсь и едва не перехожу в режим стоп-кадра.

Моё окружение изменилось.

Свет только что взрывом проник в клетку, поначалу ослепляя после долгой темноты. Я много раз моргаю, щурюсь, жду, когда мои глаза адаптируются.

Постепенно я осознаю, что свет вовсе не ослепляющий, а искрящий и слабый. Мои глаза не могли справиться с самым слабым свечением после такого абсолютного отсутствия света.

— Святые кочерыжки, — матерюсь я, хмурясь.

На один вопрос найден ответ.

Я знаю, где я.

Это четвёртый худший вариант из двухсот сорока трёх возможных, которые я насчитала.

Я в клетке, которая подвешена в бескрайней шири космоса. Крошечная, такая крошечная.

Подо мной маячит яркая золотисто-лавандовая планета.

Надо мной поле звёзд.

Слева от меня — калейдоскопическое пятно ослепительной галактики из трёх колонн.

Справа от меня, на расстоянии нескольких миль (а может, нескольких сотен миль; невозможно оценить расстояние в космосе) в вакууме космоса подвешена ещё одна клетка.