Чтение онлайн

Параллельно с транспортными коммуникациями расширялись масштабы телеграфного сообщения, как внутреннего, так и международного. В 1862 г. был более чем вдвое снижен налог на телеграммы внутри страны, строительство телеграфных линий шло в колониях – Алжире, Сенегале, Кохинхине (Южный Вьетнам), что значительно облегчало работу военного и морского министерств [54] .

Франция уступала Англии по темпам промышленного роста и объему производства, однако лишь ненамного отставала по темпу внедрения новейших технологических изобретений. В конце 1860-х гг. Франция уже обладала паровыми машинами, развивавшими в пять раз больше мощности, чем в начале 1850-х гг. Пароходы начинают вытеснять парусные суда. что опять же упрощает и ускоряет торговый обмен с заморскими партнерами. Шло стремительное развитие новых отраслей – угольной и металлургической промышленности (знаменитые заводы Крезо в Бургундии); так, производство угля возросло с 1852 по 1869 г. в три раза [55] . В южных и центральных регионах появились новые для промышленного облика Франции шахтерские городки и поселки, до этого считавшиеся отличительной чертой английской индустриальной революции. В 1862 г. Франция блеснула новейшими технологическими достижениями в области тяжелой промышленности и аграрной индустрии на Всемирной промышленной выставке; с этого времени она регулярно принимала участие в подобных выставках и мирового, и европейского масштаба.

Важнейшим пунктом экономической программы Наполеона III был отказ от политики протекционизма, традиционной для Франции со времен второй половины XVII в., когда такие меры были введены как максимально эффективные на тот момент согласно идеям министра финансов Людовика XIV Ж.-Б. Кольбера. «Кольбертизм» Франции традиционно противостоял «невидимой руке рынка» Англии. Подобная политика в свое время была рассчитана на укрепление абсолютизма французских монархов, выражавшегося, в частности, и в строгом государственном регулировании. Канун революции 1789 г. был отмечен требованиями со стороны буржуазии отмены такого принципа – очевидно, что протекционизм был выгоден исключительно короне и сильно ущемлял экономическую свободу промышленников и торговцев. В середине XIX в. такая политика была тем более неадекватна, если принять во внимание возросшее политическое и экономическое влияние буржуазии [56] ; тем не менее элементы кольбертизма и государственного вмешательства сохранялись во Франции вплоть до падения монархии Орлеанов. Наполеон III вновь как нельзя более точно оценил ситуацию: он понял, что подлинным удовлетворением чаяний французской буржуазии будет прежде всего введение свободы торговли. Буржуазия – это новая реальность и новая власть в государстве, одна из опор процветания как экономики и общества, так и самого бонапартистского режима.

Итак, впервые в своей истории Франция вступила на путь свободного рынка, отказавшись от чтимых традиций и приняв наиболее прагматические и адекватные общей экономической ситуации меры: свобода рынка в представлениях императора, мыслителей и буржуазии того времени означала путь прогресса. Напомним, что Луи Бонапарт являлся преданным поклонником идей Адама Смита – не только в отношении свободы торговли, но и в отношении взаимосвязи развитого капитала и развитого, обеспеченного и «счастливого» рабочего класса. Начать следовало с капитала, ускорив его оборот и приносимую прибыль. Для разработки новой экономической программы император привлекает ряд специалистов – как практиков-промышленников и банкиров, так и теоретиков – экономических мыслителей. Наиболее выдающимся среди них был Мишель Шевалье, прославившийся своими экономическими трудами о свободе рынка для Франции еще в эпоху Июльской монархии. Энергичный деятель и талантливый мыслитель, Шевалье вскоре получил пост сенатора и возглавил комиссию по разработке новых торговых соглашений, самое важное из которых было подписано с Англией в 1860 г. Соглашение вошло в историю как договор Кобдена – Шевалье о свободе торговли и снижении взаимных таможенных пошлин. Предприниматель Ричард Кобден, представлявший английскую сторону, был (вместе со своим не менее известным коллегой Джоном Брайтом, с которым они боролись за отмену «хлебных законов» и стояли у истоков основания новой либеральной партии Англии) одним из давних соратников Шевалье, благодаря которому шел активный обмен идеями и опытом между двумя государствами. Это была одна из самых значительных вех истории Франции Нового времени – «второй государственный переворот», как часто отзывались о договоре современники. Действительно, договор серьезно увеличил товарооборот Франции, который также получил дополнительный стимул в виде развитой сети железных дорог. (Заметим, что деятельность Шевалье и его идеи – еще одна золотая жила для исследователя: экономическая мысль Второй империи и ее связь с промышленным переворотом, как раз представленная Шевалье, явилась не менее значимой вехой для своей эпохи, чем «школа физиократов» Тюрго и Кенэ в XVIII в.) [57]

Подлинный расцвет переживает банковское дело – правительство поощряло рост кредитных учреждений (которые были рассчитаны на широкие массы – от промышленников до рабочих), крупных банков (стоит вспомнить влиятельнейших банкиров Шнейдера, братьев Перейр, Лессепса и Перье); огромные состояния наживаются благодаря биржевым играм и спекуляциям. Это были рискованные, однодневные игры, нацеленные на сотворение «денег из воздуха», подчас приносившие в карманы больший доход, нежели реальный сектор экономики. Биржевые спекуляции Франции того времени можно сравнить разве только с американским необузданным финансовым бумом до обвала 1929 г. Деньги, нажитые путем подобных операций, редко вкладывались в развитие промышленности. Одновременно правительство проводит политику поощрения и все большей либерализации акционерных обществ: так, в 1863 г. был принят закон, согласно которому общества, чей капитал не превышал 20 млн франков, освобождались от предварительной регистрации правительством, а в 1867 г. ограничения объема капитала вовсе были сняты – это давало практически полную свободу предпринимателям. При мощной правительственной поддержке создаются несколько крупных банков, чья цель – предоставлять финансовую помощь молодым промышленным предприятиям (приоритетными были угольная, солевая и металлургическая промышленность и железнодорожные компании), а также открывать доступные кредиты для средних слоев. Огромной и наиболее влиятельной структурой был «Cr'edit mobilier», ставший хозяином практически всех железных дорог Франции, предоставлявший займы железнодорожным компаниям Австрии, России и Испании, финансировавший разработки месторождений полезных ископаемых в нескольких государствах Европы, контролировавший крупнейшие сделки с недвижимостью, финансировавший заокеанские экспедиции и развитие инфраструктуры в колониях. Одной из фундаментальных идей Наполеона III было «всеобщее избирательное право капиталов» [58] – доступ к банковскому кредиту каждого гражданина вне зависимости от социального слоя, ибо равноправие политическое неразрывно должно быть связано с равноправием экономическим. Но в реальной жизни все складывалось иначе – далеко не каждый мог выплатить высокие процентные ставки по кредитам, они были доступны в основном для крупной буржуазии. Оформляется и расширяется целая социальная прослойка рантье, те, кто благодаря играм на бирже и выгодным процентам с банковских вкладов может позволить себе жить только на ренту. Тем не менее экономика Франции была все еще уязвима для негативных воздействий: «финансовые пирамиды» и благоприятные условия внешнего обмена зависят и от ситуации на более стабильных мировых рынках, и от дипломатии в отношении европейских соседей.

И все же при Наполеоне III буржуазия добивается главного: свободы предпринимательской деятельности, возможности легкого дохода и относительной стабильности и поощрения со стороны государства. Некоторым современникам подобная политика представлялась значительным социально-экономическим достижением; как отмечал один из лидеров либералов Эмиль Оливье, «бонапартистский переворот осуждала лишь кучка стариков; зато его последствия дали стране преимущество в промышленности, торговле, банках, предоставили новые места рабочим, ликвидировали беспорядок и установили безопасность» [59] . Один из современников и горячих сторонников реформ 1860-х гг., публицист Максим дю Кам, характеризовал первое десятилетие империи как период капиталистической эйфории: «внезапно буржуазия теряет страх перед большими цифрами, долгосрочными планами и зависящими от них финансовыми обязательствами. Возбужденная возможностью создавать и желанием выигрывать, охваченная лихорадкой спекуляций, она бросается в авантюры без уверенности в завтрашнем дне – после нескольких лет беспорядков, когда приходилось просчитывать и угадывать наперед. Дух предпринимательства восторжествовал во всех сферах общества…» [60] . Безусловно, подобная картина была радужной в глазах обеспеченных слоев общества, почувствовавших свободу экономической деятельности и легкий путь к обогащению; но для крестьян и рабочих ситуация мало изменилась.

Мелкое кустарное сельское производство не выдерживает натиска крупной промышленности, тем более поддерживаемых государством отраслей: все большее количество сельских рабочих начинает переселяться в города. Это ведет не только к концентрации и дальнейшему становлению класса пролетариата, но и к установлению региональной специализации в тяжелой промышленности, а также в традиционных аграрной и текстильной отраслях. Мастерские в деревнях и маленьких городах распадаются под влиянием развития новых технологий: на смену устаревшим инструментам приходит новейшее механизированное оборудование, которое приобретают крупные промышленники и таким образом переманивают к себе бывших ремесленников. Однако процесс сосредоточения в городах текстильной отрасли идет значительно медленнее, чем аналогичные процессы в тяжелой и добывающей промышленности: так, в середине 1860-х гг. ремесленный сектор все еще производит 70 % текстильной продукции [61] . Таким образом, очевидно, что государство предпочло бросить основные силы на развитие новых отраслей (таких, как добыча и обработка железа и угля), тех гигантов, которые не только принесли ощутимую прибыль, но и создадут новую Францию, одну из передовых экономических держав Европы.

Тем не менее своим бурным развитием тяжелая промышленность была обязана скорее технологическим новациям, поддержке крупнейших банков и быстрому обороту капиталов и товара, чем концентрации в ней рабочей силы: так, к 1865 г. в новых отраслях было занято в общей сложности 15 % всей рабочей силы, а в старых отраслях (текстильной, кожевенной, пищевой, строительной, деревообрабатывающей) – около 80 % [62] . Разрыв между модернизацией и архаизмом в индустриальной сфере все еще оставался существенным. В немалой степени такое положение обусловливало структуру общественного мышления и отношения к авторитарному режиму: сельское население было слабо затронуто крупным капиталом, новейшей техникой и оставалось далеким от политических веяний эпохи, сохраняло консерватизм мышления и уклада и стремление к стабильности, таким образом обеспечив собой достаточно надежный лагерь поддержки режима Наполеона III; напротив, в городах, в индустриальных центрах, концентрировались передовые силы общества (новые политические группы – республиканцы, социалисты; общественные деятели, студенты, литераторы, инженеры, преподаватели, издатели и журналисты – иными словами, те профессии, что сейчас входят в понятие среднего класса или «креативного класса»), оформлялся рабочий класс со своими специфическими требованиями, процессы переосмысления и критики существующей власти шли динамичнее, глубоко укоренялись новейшие социально-экономические и политические идеи и тенденции.

Социальная политика Второй империи в первое ее десятилетие была противоречивой не столько по методам, сколько по результатам. Наполеон III изначально твердо отстаивал позицию «предотвращения революции путем удовлетворения интересов народа» [63] . Неоднократно в беседах с приближенными он именовал себя «социалистом» [64] , неоднократно историки характеризовали его правление как «социализм на троне», «воплощенный социальный прогресс», основываясь на его обширной, амбициозной и передовой социальной программе [65] . Безусловно, для той эпохи внимание к острым общественным, классовым проблемам со стороны монарха было прорывом и чрезвычайно смелым шагом. В личных письмах императора много раз встречаются утверждения о том, что опора его правления – народные массы, и цель этого правления – благо и богатство народа. Конечно, популистские прагматичные соображения не были ему чужды: наученный печальным опытом Июльской монархии, Луи Бонапарт сознавал, что без поддержки народа ни один режим не будет прочным. Но в то же время император настаивал не только на «насыщении» народа, но и обращал внимание на необходимость его духовной зрелости и ее зависимости от материального благополучия: «нам необходим народ мудрый, сильный, благородный… мы должны посвятить себя борьбе с бедностью» (эти мысли отражены в работе Луи Бонапарта «Искоренение нищеты», написанной им еще в 1840-е гг., когда он находился в эмиграции в Англии) [66] . Наполеоновская доктрина социального благополучия оформилась задолго до его непосредственного прихода к власти; как мы уже упоминали выше, он не скрывал, что сильное влияние на его мировоззрение в этом вопросе оказали социалистические идеи Прудона, Луи Блана и Сен-Симона о взаимосвязи благополучия народа и государства и зависимости этих отношений от экономического и технологического прогресса. Как ни парадоксально, именно эти идеи императора и подобную концепцию взаимосвязи советские историки пренебрежительно именовали «демагогией» и «лавированием в интересах буржуазии [67] , в то время как К. Маркс в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта» [68] дал пусть язвительный, но блестяще точный и взвешенный анализ политики бонапартизма: страх режима перед революцией принуждает его идти навстречу подданным.

Невозможно отрицать прогрессивность реформ императора, например, в сфере образования: с 1863 г. пост министра образования занимал либерал Виктор Дюруи, энергично взявшийся за претворение новых идей – ведение всеобщего начального образования, ибо принцип всеобщего избирательного права подразумевает наличие грамотного избирателя вне зависимости от социального слоя [69] . Так, был принят закон о введении курсов среднего образования для женщин, учреждаемых муниципалитетами городов. Это не только способствовало росту грамотности среди женщин, но увеличило их шансы поступить в средние специальные учебные заведения (обычно женщины осваивали профессии учительниц и сестер милосердия). Министерство образования приняло закон, согласно которому каждая сельская или городская коммуна численностью более 500 человек должна основать внутри себя бесплатную женскую начальную школу. Была создана специальная касса помощи школам в бедных коммунах. Проводились и реформы в среднем и специальном образовании: в связи с потребностями технического прогресса правительство основывает систему учебных заведений для подготовки инженеров, агрономов, финансистов (Ecole pratique des hautes 'etudes) – это были аналоги современных профессионально-технических училищ. Начали учреждаться и развиваться стипендиальные фонды грантов для поддержки молодых ученых. Стала внедряться практика сращивания в университетах образовательного процесса и научных исследований. Особенно важны были реформы образования для детей рабочих: им предоставлялась возможность посещать занятия в две смены, утром и вечером, учитывая то обстоятельство, что немалая часть этих детей были вынуждены работать на фабрике.

Острейшим для того периода был рабочий вопрос, что неудивительно, ибо промышленное развитие вело к концентрации пролетариата в городах и оформлению его как класса с самостоятельным мышлением и требованиями, с которыми власти уже приходилось считаться. Пролетариат становился все более влиятельной, пусть и немногочисленной силой – к середине 1860-х гг. он составлял чуть более 6 % населения страны. Заботу о благосостоянии рабочего класса Луи Бонапарт считал едва ли не приоритетной для своей политической программы: еще в ранние годы в своей знаменитой брошюре «Искоренение нищеты» (ставшей, кстати, впоследствии манифестом бонапартистов) он отмечал, пусть и во многом повторяя идеи Сен-Симона и Смита, что основа процветания экономики и стабильности государственной системы – благосостояние рабочего класса, его квалифицированность и образованность, достойный уровень жизни. Будущее – за союзом труда и капитала, за своего рода «социальной ответственностью» государства и предприятий, готовых обеспечить рабочему достойные условия труда и право на самоорганизацию в форме профсоюзов или подобных ассоциаций. В итоге к концу своего первого десятилетия империя стала настоящим «государством-благотворительностью» [70] : было сохранено учрежденное еще в годы революции Министерство общественных работ, чьей целью была борьба с безработицей; под покровительством супруги Наполеона III императрицы Евгении и двоюродного брата императора принца Наполеона была учреждена Комиссия по делам рабочих, принимавшая рабочие делегации, запросы и жалобы рабочих и которая должна была организовать контакт между рабочими и правительством. В 1862 г. был основан специальный банк, предоставлявший кредиты рабочим на низких процентах, а также пособия по болезни и пенсии (последние, правда, выдавались из так называемых касс взаимопомощи – аналогов современных пенсионных накоплений). С начала 1860-х гг. и особенно после Всемирной промышленной выставки стали поощряться поездки рабочих делегаций за границу для ознакомления с технологическими достижениями более развитых стран и взаимного обмена производственным опытом. Серьезным шагом навстречу рабочим была отмена в 1864 г. так называемого закона Ле Шапелье, принятого еще в 1790 г. и запрещавшего рабочим организовывать коалиции и забастовки. Формально это были благие намерения, воплотившиеся в реальные дела. Столь повышенное внимание к социальным вопросам было беспрецедентным для Франции. Более того, Наполеон III приветствовал образование Первого интернационала, полагая, что подобная организация рабочего класса ведет его к самостоятельности и дисциплине, к политической грамотности [71] . На вышеперечисленных основаниях ряд исследователей [72] полагает, что бонапартистский режим был поистине социально ориентированным и основным объектом его забот был рабочий класс, ибо император понимал, что это – новый, наиболее важный социальный слой, от продуктивности и благополучия которого зависит прочность всего государства. «Благополучие народа зависит от материального прогресса и свободы», – заявлял император еще в начале правления [73] .

Однако на самом деле положение рабочего класса было далеким от удовлетворительного. Рабочий класс все еще не представлял собой однородную социальную группу. Это объяснялось существованием параллельно новых и старых отраслей промышленности. Например, в текстильном производстве нередко рабочие совмещали свой труд на фабрике с трудом крестьянина и оставались привязанными к деревне. Существовали традиционные мелкие городские мастерские, организованные по средневековому принципу, где профессия передавалась по наследству и где работник был квалифицированным, опытным и полноправным хозяином своего имущества и дохода. Но освоение новых отраслей промышленности, новый тип производства вели к тому, что в них привлекали большие массы люмпенизированного населения, как правило, разорившихся крестьян, искавших заработка в крупных городах. Это и был тот самый новый пролетариат, условия жизни которого были наименее благополучными и который представлял для власти потенциальную опасность. Такой рабочий выполнял однообразную, низкоквалифицированную работу у станка, созданного по новейшей технологии, получал фиксированную заработную плату, работал от 12 до 15 часов в день и в большинстве случаев его дохода не хватало на содержание всей семьи, поэтому работали и его жена, и нередко дети. Хотя, согласно исследованиям некоторых историков [74] , тезис императора об улучшении материального блага рабочих давал практические результаты: в течение двадцати лет империи средняя зарплата рабочего росла в соответствии с инфляцией и повышением прожиточного минимума, но все же редко опережала их. Так, по свидетельству видного деятеля-социалиста той эпохи Жюля Симона, средняя заработная плата рабочего к середине 1860-х гг. составляла 2 франка в день для мужчин и 1,50 франков для женщин при среднем прожиточном минимуме 1 франк в день. Дети рабочих имели возможность посещать дневную и вечернюю школы, но зачастую лишались этого, так как вынуждены были помогать семье и стоять у станка полный рабочий день [75] . Ж. Симон отмечал, что никакие технические новшества не смогли улучшить условия труда рабочих, по-прежнему высоким оставался производственный травматизм, по-прежнему пролетарии обитали в тесных комнатушках или бараках при заводе [76] . По свидетельству современников, в частности, уже упоминавшегося нами Мишеля Шевалье, росла пропасть между пролетариатом Парижа и всей страны: столица была наименее люмпенизирована, в ней оставались нетронутыми старые промыслы, перешедшие на новые технологии и расширившие рынки сбыта, что сохраняло традиционного рабочего и существенно улучшало его материальное положение; поэтому парижский рабочий был гораздо шире образован и лучше ориентировался в политической обстановке [77] . Из таких рабочих нередко выходили лидеры республиканской оппозиции. Интернационал и социалистические идеи были делом рабочей элиты, наиболее просвещенных людей. Средний же пролетарий был едва грамотен и требования его были примитивны, он не разбирался в тонкостях концепций мыслителей-социалистов и вряд ли даже слышал о Манифесте коммунистической партии. В общей сложности, как полагает Л. Жирар, процесс «обнищания» пролетариата остался в прошлом, но его положение улучшалось медленно или оставалось стабильно тяжелым и требовало огромного внимания со стороны государства [78] .