Чтение онлайн

Слабая дрожь пробегает по моим рукам, она настолько легкая, что я бы все отрицал, если бы кто-то и заметил. Мне не нравится, что я могу так отчетливо представить ее: маленькая Элара, притаившаяся среди надгробий, обживающая ту самую тишину, которой смертные боятся. Движется сквозь смерть, словно по собственным покоям — по моим владениям, по цели моего существования.

Тот факт, что она там на своем месте, что она подходит мне, отдается уколом в груди. Это… нервирует.

— Полагаю, теперь, когда она каким-то образом стала королевой… ей приходится брать мужа, — мать качает головой. — Девочка больше не может прятаться в могилах, заигрывая со смертью.

У меня вырывается смешок, но тут же гаснет под острым воспоминанием о том, как Элара прижималась ко мне в той свежей земле, имитируя страсть, на которую это предательское тело было слишком радо ответить. Зачем она просила показать мой истинный облик? Стратегия? Искреннее любопытство?

Уж точно не влечение. Ее стоны превратились бы в крики ужаса, яви я себя. Даже если ее похоть была настоящей, она бы не пережила вида бога-полутрупа. Чудовища.

Я киваю матери, лишь бы вырваться из круговорота мыслей.

— Похоже, у нее действительно склонность к мрачному мракобесию.

Мать просто пожимает плечами, глядя на двери часовни.

— Она… опаздывает.

— Ну, она жива, — бормочу я. — Для этого королевства это достаточная пунктуальность.

Губы матери сжимаются от такой резкости, но она не спорит. Вместо этого она делает еще шаг ближе и понижает голос.

— Я не знаю, откуда ты взялся, — говорит она, — и как моя дочь в итоге надела эту злую на вид корону, — снова косится на дверь. — Но если ты собираешься быть ей мужем… будь добр к ней.

Просьба настолько искренняя, что она почти раздражает.

— Не думаю, что я отличаюсь особой добротой.

Мать медленно кивает, словно и этого ожидала.

— Тогда хотя бы будь нужным.

Инстинктивно я стискиваю зубы, но это приходится подавить прежде, чем станет заметно. Абсурдность ситуации смехотворна: Смерть принимает наказы от будущей тещи. И все же слова оседают во мне странной, скребущей тяжестью, словно крючок зацепил что-то, о чем я и забыл.

Во всем виноват этот блядский шнур.

Я снова смотрю на него, дергая двумя пальцами, выигрывая себе возможность вдохнуть глубже, чтобы сгладить рябь раздражения. Несмотря на то что Смерть не может умереть, у меня нет намерения позволять какому-либо ножу пустить кровь из моей глотки. И я не собираюсь потакать жалким попыткам Элары соблазнить меня, лишь подпитывая ее безумие. Нет, я просто… подожду.

Что для меня двадцать лет? Тридцать?

Мгновение. Вдох.

Разумеется, я останусь верен своему слову и вытерплю ее скучное старение. Буду смотреть, как седина побеждает коричневый цвет ее волос. Буду слушать, как ее сердце запинается на пути к своему неизбежному…

— Отойди от нее! — гремит под сводами часовни.

Я поднимаю взгляд.

Элара стоит в арке тяжелых дубовых дверей. Шелк глубокого зеленого оттенка и бархат заставляют даже тусклый свет часовни казаться роскошным. Лиф плотно облегает ее статную фигуру, а затем расходится тяжелыми складками с вышивкой. Длинные рукава, украшенные золотыми нитями, колышутся за спиной, пока она идет по проходу широкими шагами, от которых ее спина выпрямляется, придавая осанке элегантность.

Это должно меня радовать. Должно забавлять, да и на языке уже вертится десяток острых, как ножи, издевок. О, посмотрите, она наконец-то сбросила свою грубую погребальную робу. Глядите, даже стервятник может сойти за павлина, если нацепить перья покрасивее.

Мой рот приоткрывается, и оттуда вылетает…

…ничего.

Потому что я, блядь, пялюсь, и не на ее платье, а на ее волосы, которые уложены в самый простой, самый практичный узел, и лишь несколько непокорных прядей выбились у висков. Никаких камней. Никаких сложных кос.

Просто Элара, без прикрас.

Как сама смерть.

Мне следовало бы скривиться. Тот факт, что я не могу этого сделать, кажется куда более пагубным, чем любая клятва, которую я собираюсь дать.

— Не разговаривай с ней, — Элара осторожно берет мать за локоть и отводит от меня, усаживая на ближайшую скамью и оглядываясь через плечо. — Держись подальше от моей семьи. Ты понял?

Я привык быть нежеланным гостем среди близких смертного, но неприкрытая ненависть, застывшая на лице Элары, заставляет меня напрячься. Она смотрит на меня с выражением чистой злобы.

Что должно меня устраивать.

Чем скорее Элара поймет, что не может любить бога, который лгал, манипулировал и вел ее на убой, тем быстрее она оставит эту нелепую затею с разрушением проклятия.

И все же, глядя в глаза, в которых я вижу лишь отвращение к себе… я не нахожу радости в своей правоте.

Я просто вскидываю бровь вопреки ощущениям, переминаясь с ноги на ногу на камнях, чтобы прогнать напряжение.

— Очаровательна, как и всегда.

— Ваше Величество, — тихо говорит жрец у алтаря. — Церемония…

Элара отворачивается от матери и подходит к алтарю той же уверенной походкой, какой она входит в дома, полные гнили. Она останавливается рядом, так близко, что тепло ее тела просачивается сквозь шелк в воздух между нами.

— Если ты приблизишься к моей семье еще хоть раз, — цедит она сквозь зубы, — я перережу тебе глотку просто ради тренировки.

Я принципиально не смотрю на нее, хотя она делает даже это невыполнимым.

— Осторожнее. Поверь, у меня хватает собственного недовольства… лучше не заставляй меня вымещать его на тебе.

Жрец прочищает горло и говорит:

— Возьмитесь за руки.

Элара протягивает руку, бормоча под нос:

— Это угроза?

Я беру ее ладонь, огрубевшую от многолетнего копания могил, но вибрирующую жизнью.

— Есть множество способов, которыми муж может причинить боль своей непокорной жене. С использованием моих коленей. И моей руки. На твоей заднице.

Она хмурится, приоткрывает рот, а затем захлопывает его, когда до нее доходит смысл, и яростный румянец заливает ее шею.

Она пришла в башню девственницей, неумело преодолевая этот акт скорее с упорством, чем с изяществом. А я… я встретил ее, имея за плечами лишь эоны наблюдений. И все же никакие наблюдения не подготовили меня к силе этого момента, к ошеломляющему удовольствию от обладания ею. От совокупления, как это делают смертные, от того, чтобы быть так обжигающе близко с кем-то, когда я знал лишь холодное одиночество.