Чтение онлайн

— Похоронный обряд короля не должен проводиться… новой королевой.

Последнее слово он выплевывает так, словно соскребает грязь с подошвы — с густым презрением и брезгливостью к женщинам, что смеют касаться дел, отведенных мужчинам.

— И все же это делает королева, — отрезаю я ровным голосом. — Мертвым плевать, чьи руки их опускают, лишь бы приземление было мягким. А никто не укладывает бережнее могильщика. От вечной работы лопатой руки немеют. Нам остается только одно — обращаться с телом осторожно.

Он вскидывается, благочестивое негодование сменяется прищуром.

— Это позор.

Матушка тяжело, со свистом выдыхает.

— Элара, — шепчет она, и голос ее тонок, как волос. — Что… что ты наделала?

Я выпрямляюсь, вытирая руки о черный траурный шелк, который мисс Хэмпшир отыскала в забытом гардеробе. Привычка. Рефлекс.

— Сделала то, что посчитала нужным.

— Это не ответ.

— Другого у меня для тебя пока нет.

— Народ будет в ярости! — вскрикивает жрец, оглядывая толпу в поисках поддержки.

— Простая могильщица с короной на голове? Это плевок в королевскую кровь. Монархия строится на традициях, а не на… не на грязи под…

— Вы слишком долго засиживаетесь в часовне, отче, — перебивает мисс Хэмпшир. Сухим, как старый пергамент, голосом она обрывает лепет жреца. — Вы забыли, как пахнут улицы.

Жрец моргает, его одутловатое лицо обмякает.

— Прошу прощения, мисс Хэмпшир?

Она поднимает голову, и гнойник над ее бровью вызывающе и мерзко поблескивает в лучах заходящего солнца.

— Королевство гниет годами. Дети едят грязь, матери поедают своих мертворожденных младенцев. — Она смотрит на меня, и ее взгляд острый, оценивающий, но не злой. — Простому люду плевать, копает ли она могилы, пока их самих в эти могилы не сбросили. Им важно лишь то, — ее голос крепнет, перекрывая свист ветра, — что появился новый правитель, способный остановить эту гниль.

Жрец открывает рот, чтобы возразить, возможно, даже процитировать писание о святости королевской крови, но натыкается взглядом на корону и замолкает. Он отступает, побежденный управляющей без пальцев и королевой с грязью под ногтями.

Я смотрю на мисс Хэмпшир, на союзницу, от которой меньше всего ждала помощи, затем киваю матери.

— Я возьму за плечи.

Матушка берется за ноги. Ее глаза расширены, блестят от непролитых слез, но челюсть привычно сжата, это значит, что у нас есть работа, и мы будем делать ее до конца. Мы беремся за ремни.

Каэль неудобен, как все мертвецы: вес тянет вниз, тело хочет вернуться в землю. Мы подходим к краю ямы, которую я выкопала утром. Почва здесь темная и жирная, вскормленная поколениями знатного тлена.

Опускаем. Ремни с шипением трутся о деревянные опоры, пока Каэль уходит в темную, черную пустоту. Этот звук я знаю лучше собственного имени. Трение веревки о кору. Глухой, неизбежный стук — тело нашло свое последнее пристанище.

Напряжение в предплечьях возвращает мне связь с реальностью, заставляя крики в голове утихнуть перед честной силой притяжения. Смерть — это просто.

Ты перестаешь дышать. Становишься тяжелым. Уходишь вниз.

В этой окончательности есть свое утешение.

На дворцовом кладбище тихо, но покоя нет. Высокие и подстриженные деревья отбрасывают длинные тонкие тени. На надгробиях высечены имена, которые когда-то значили достаточно, чтобы их резали по камню. Но гнили плевать на имена. Она пожирает всех без разбору.

В том числе и Дарона.

За оградой кладбища высятся дворцовые стены из влажного вороненого сланца и потеющего камня. В воздухе все еще висит слабый запах уксуса, которым пытаются создать видимость, будто болезнь можно оттереть.

А дальше пролегает город, припавший к земле под дымкой цвета прелой листвы. Горизонт затянут дымом от тысяч мелких костров. Голод не прекращается от того, что король умер. Гниль не берет паузу, чтобы посмотреть, кто теперь носит корону.

— Прости, — шепчу я, слова застревают в горле. Слишком тихо, чтобы окружающие услышали. Большинство из них и так уже расходятся, не замечая одинокой горячей слезы, текущей по моей щеке. — Что же мне теперь делать?

Похлопывание по спине — единственный совет, который может дать матушка перед тем, как тоже уйти.

— Пора присмотреть за братом.

Я смотрю ей вслед, взгляд цепляется за темные вены на ее шее. Если не считать этого первого признака гнили, у нее нет симптомов. Но надолго ли? Сколько дней, недель или месяцев пройдет, прежде чем гниль проступит на пальце руки? На ноге?

Когда первая лопата земли ударяет о саван, мисс Хэмпшир встает рядом. Ее черное платье накрахмалено до треска на швах, чепец низко надвинут.

— Он был хорошим человеком.

— Был ли?

Я смотрю, как земля скрывает его руку — ту самую, что сжимала мою в источнике, что дрожала у моей щеки.

— Не могу отделаться от чувства, что совсем его не знала. Совершенно.

Она качает головой, наблюдая за тем, как заполняется могила.

— Я знаю, что он был к вам привязан.

Слова ложатся мягко…

…и все равно раскалывают меня надвое.

Горло перехватывает так, что сглотнуть — все равно что протащить колючую ткань через рану. Я держу лицо — лицо королевы, лицо могильщицы, — в то время как внутри все ходит ходуном, будто колесо телеги, попавшее в глубокую выбоину. Был привязан…

Он был жестоким, упрямым и полубезумным от надежды. Он хранил свои секреты за семью замками, как в гробах — так крепко, что даже надевая корону на мою голову, не нашел сил объяснить, кем я стала. И все же… его руки дрожали, когда он касался моего лица.

Я смотрю, как земля дюйм за дюймом поглощает его, и чувствую, как меня разрывает. Одна часть меня хочет плюнуть на его могилу за то, что оставил меня в этом дерьме. Другая же хочет разрыть землю и вытрясти из него ответы.

Это неважно. Его нет, потому что мои руки сделали то, что умеют лучше всего — работу смерти.