Чтение онлайн

Я поворачиваю голову.

Глаза Вейла крепко закрыты. Он спит. По-настоящему, глубоко спит, губы его слегка приоткрыты, ресницы темными полумесяцами лежат на коже, которая кажется не такой бледной, как обычно. Лицо больше не кажется таким изможденным. Тени под глазами не то чтобы исчезли, но заметно побледнели.

Я никогда не видела его таким.

Неподвижным — да. Он умеет застывать, как надгробие, когда захочет. Но сейчас все иначе. Это не та напряженная, выжидающая неподвижность хищника, решающего, когда напасть. Это капитуляция. Глубокое, расслабленное обмякание тела, которое не отдыхало толком дольше, чем я могу себе представить, и наконец-то получило на это разрешение.

Тихое ритмичное щелканье заставляет меня прислушаться.

Матушка сидит в кресле подле кровати, на коленях у нее клубок серой шерсти, а деревянные спицы ходят в ровном, неспешном ритме. Щелк-щелк. Щелк-щелк. Этот звук настолько домашний, настолько нелепо нормальный, что на какой-то дезориентирующий миг мне кажется, будто я снова в нашем старом доме, маленькая, в лихорадке, просыпаюсь после детской болезни и вижу ее на посту.

— Вот и ты, — шепчет она, и спицы замирают на полуслове. Ее глаза покраснели, но они сухие — тот вид выплаканности, который наступает, когда слезы просто заканчиваются. — Я уж думала, ты проспишь всю неделю.

— Как… — голос выходит хриплым, я подношу руку к горлу, но нахожу лишь гладкую кожу. — Как долго?

— Два дня, — мама откладывает вязание, наклоняется и прижимает тыльную сторону ладони к моему лбу — инстинктивный, вечный жест. — Странный это был обморок. Ты ведь не… беременна, Элара? Надеюсь?

— Нет, — этот ответ проще, чем вся правда о произошедшем. — Не думаю.

— Мисс Хэмпшир едва канаву в полу не протерла, так расхаживала. — Мама бросает взгляд на Вейла рядом со мной, и ее лицо смягчается, становясь почти нежным. — А муж твой ни на дюйм не сдвинулся. Проспал почти все время — все обнимал тебя, все сторожил.

Я снова смотрю на Вейла. На медленный, спокойный подъем его груди под моей рукой. Она и вполовину не знает правды. Так даже лучше.

— Ему это было нужно, — бормочу я.

Мама хмыкает, снова берясь за спицы.

— Это я вижу. Мужчина, который так устал, явно долго тащил на себе что-то очень тяжелое.

Щелканье возобновляется. Я наблюдаю за ее руками: шерсть с привычной легкостью скользит по морщинистым, мозолистым пальцам, и тут я замечаю это.

Ее шея.

Темные вены, те черно-пурпурные нити, что расползались под кожей, словно трещины на старой штукатурке, исчезли. Не побледнели. Исчезли. Кожа там гладкая — чуть дряблая от возраста, как и должно быть, но чистая. Нетронутая. Словно гниль просто… отступила.

В груди что-то расширяется — горячее, внезапное, слишком большое для отведенного ему места. Сжимаю губы, чтобы не издать ни звука, и часто моргаю, сдерживая жжение в глазах.

Мы сделали это. Мы сняли проклятие.

Мама замечает мой взгляд.

— Заметила вчера утром, — тихо говорит она, и спицы затихают. — Сперва подумала, свет так падает. Проверила снова вечером. И сегодня утром.

Она сглатывает, и ее челюсть упрямо сжимается — я хорошо знаю этот жест, он означает, что она удерживает за зубами что-то огромное.

— По дворцу ходят слухи, что мор отступает.

Дверь открывается с той осторожной, привычной тишиной, какая бывает у людей, десятилетиями не тревожащих тишину покоев. Мисс Хэмпшир.

Она входит с подносом, на котором стоят дымящаяся чашка и маленькая миска, бросает на меня один взгляд и замирает.

— Ох, слава святым.

Слова вылетают на выдохе, с таким облегчением, что это звучит почти как выговор, будто мое пробуждение стало для нее долгожданным неудобством. Она ставит поднос на прикроватный столик и выпрямляется, разглаживая передник.

— Два дня, Ваше Величество. Надеюсь, подобные театральные постановки не войдут у вас в привычку.

— Не планировала, — я приподнимаюсь на подушках, стараясь не потревожить Вейла, который даже не вздрогнул. — Как… все?

— Все… налаживается, — она достает из передника тряпку и принимается полировать край подноса с той сосредоточенной агрессией, которую обычно приберегает для пыльных каминных полок. — Жрецы не встают с колен в часовне, молятся, благодарят Господа. А ваш супруг… — она косится на спящего Вейла с выражением, в котором смешались раздражение и уважение. — Все так же, я смотрю, — цокает языком. — Спит так, будто у него ни забот, ни хлопот. Будто работы вдруг стало меньше.

Теперь я присматриваюсь к ней внимательнее. Злая красная рана на месте нарыва стала меньше, воспаленные края стягиваются — это заживление, а не гниение. Кожа на уцелевших пальцах утратила восковую прозрачность, становясь розовой и живой.

Снаружи, из-за окна, доносится шум. Гул голосов, накладывающихся друг на друга, — толпа напевает мелодию, которую еще не успела выучить до конца.

— Что это?

— Люди, — отвечает мисс Хэмпшир, подходя к окну и отдергивая занавеску. — Выстроились у ворот, чтобы славить свою королеву.

Бледно-золотой свет заливает покои, такой теплый и яркий, что мне приходится зажмуриться. За стеклом дворцовый двор… живет. Внизу движутся люди, и не шаркающей, отчаянной походкой больных и голодающих, а целеустремленно. С жизненной силой.

— Народ со всех краев, — добавляет мама. — Со вчерашнего дня прибывают. Устилают дворцовые стены крокусами14.

— Крокусами?

— Говорят, они пробились сквозь снег. — Мисс Хэмпшир отворачивается от окна, и свет ловит блеск в ее глазах. — По всему королевству. Пурпурные и желтые, прорываются сквозь иней, словно весна просто решила, что и так ждала достаточно долго.

Этот образ ложится мне на душу, как рука на рану: первое настоящее доказательство того, что все кончено. Не только отсутствие гнили на шее матери. А то, как сама земля исцеляется, вспоминая, как нужно цвести.

В горле встает ком.

Ты видишь это, Дарон?

Я киваю, не доверяя собственному голосу.

Мисс Хэмпшир поправляет занавеску и оборачивается с бодростью женщины, которая не станет тратить время ни на что, кроме долга.

— Мы с вашей матерью оставим вас, чтобы вы могли окончательно прийти в себя. Бульон на подносе. Выпейте его.

Это не предложение.

Мама встает, оставляя вязание на кресле и в последний раз взглянув на Вейла.

— Отдыхай, дитя мое.

Они уходят вместе, дверь защелкивается с тихой окончательностью, и в покоях воцаряется тишина. Только потрескивание очага. Далекий гул голосов за окном. И ровный, спокойный ритм дыхания Вейла под моей рукой.

Я снова опускаюсь рядом с ним, находя щекой место на его груди. Пальцы обводят ворот его рубашки, следуя по линии туда, где ткань расходится, обнажая край ключицы. Просто теплая, гладкая кожа и мерное доказательство работы сердца, которое предпочло испытывать все, нежели не чувствовать ничего.