Чтение онлайн

Бабулечку сложно переплюнуть. Но когда кому-нибудь это удается, бабулечка говорит серьезно-удивленно и даже с некоторой ноткой восхищения: «Дааа, Зинаида (Людмила, Фаина, Алевтина и пр.), сама блядь, но таких блядей, как ты, не видала!» И тогда понятно, что этот кто-то вышел из бабулечкиных берегов, а это значит – отлучение от церкви Игумновой. А это значит, что никаких «Рябин», советов по телефону, безудержного богатого смеха от взаимного похудания до аппетитных форм. Ни-че-го. Вакуум. И бабулечка не научит – в похудательном чае главное что? Не чихнуть в общественном месте. А если уж осрамилась – неси себя к выходу достойно. Как будто ничего и не случилось. Без паники.

Потому что бабулечка – красота и способна добиваться своего без лишних слов. Бабулечка подчас ничего не говорит, она просто ходит и смеется богатым смехом. А если уж рот откроет, то страшно становится, как в этой налаченной белокурой головке умещается столько всего. От пятиэтажного мата до двенадцатичленной формулы бытия. «Марея, не бегай, не верещи и не чихни снова в пудру. Уф, не голова, а Дом Советов», – говаривала бабулечка после одного из многочисленных «фестивалей» и неизменно осушала трехлитровую банку молока. Ее харизма начинается с южных гор и пролегает до самых северных морей. Дальше она просто не была. Из каждой поездки она привозила по мужу. Как магнитики на холодильник. Потом она их откармливала, они начинали томиться волей и грызть царску руку. Это значило, что пора ехать за новым сувениром.

Муж говорит:

– Чем сегодня обедаем? Не уверен, что хочу сегодня жаркое по-трансильвански, и плов не хочу, и долма надоела.

Я говорю бабулечкиными словами:

– Могу приготовить ремень в собственном соку. А если будешь жопу морщить, то на обед гуляш по коридору и битки в дверях.

И муж сразу притихает, говорит:

– Ну что ты, Мурочка, я же пошутил.

А я усмехаюсь и думаю: «Знамо дело, пошутил».

У меня муж очень красивый, поэтому он не признает головные уборы. Чтобы черные кудри с проседью весело и пьяно колыхались на ветру. Потому что красота. А я что, я с Урала. У нас в таком виде даже до киоска за бутылкой не добежишь, задубеешь на излете. Поэтому гуляю я зимой не в ботиночках на рыбьем меху и не в коктейльном платье, а как положено – в фуфайке, шапке и пимах. Ибо жар костей не ломит. А муж-то у меня красивый. Он весь изысканный, бохемный, на итальянской подошве, в демисезонном пальте и в каком-то умопомрачительном шарфике. И я стою, его грустно жду. Потом надоедает уже, говорю:

– Мы со шпицами только выйдем.

Он говорит:

– Ну и что? Я же приличный человек.

Я говорю:

– А я с Урала. Пошли, красота.

Ну, выходим, и он через десять минут уже начинает фиолетоветь. Отвечает все реже. Потом смотрю, у него сосулька из носа торчит. Говорю:

– Возьми мою шапку, у меня два капюшона.

Он отрицательно трясет кудрями, раза три всего трясет, параллельно всхлипывая. Поскольку как же так, красота-то погибнет под моей неизысканной вязаной шапкой, и это его безудержно расстраивает. В итоге, конечно, шапка с оленями оказывается на нем. Я говорю:

– Красота! Только рогов не хватает. Давай еще кружок вокруг поселка.

И он покорно плетется в женской шапке с оленями, без сосульки в носу и помечтывая о теплых пимах.

Бабулечка у меня тоже красота. Она в магазин всегда собирается по три часа. Потому что – как же так, на нее же люди смотреть будут. А у нее одна прическа цементируется минут сорок. Потом надо выбрать – в чем. С этим тоже нельзя переборщить, с нарядом, а то можно ослепить встречный транспорт. С другой стороны, по пути могут встретиться жены любовников, и тут надо выглядеть на два, нет, на пять миллионов. Затем мейк-ап, фотошоп и поход в платье путем накидывания на голову газового шарфика, дабы не разрушить всю конструкцию прически.

Последний штрих – губы. Тут нужен правильный цвет и четкий контур. Поэтому бабулечка выпадает на время в измененное состояние сознания, либо это она так советуется со всеми нашими предками. Говорит мне:

– Ну как?

Я говорю:

– Запиписечно! Идем, красота. А то магазин скоро закроют.

А она на меня смотрит и говорит:

– Марея, а ты-то почему не одета до сих пор?

Я разглядываю себя и думаю: «Ну как же “не одета”? Футболка новая, джинсы мои любимые, кеды, между прочим, очень даже».

Бабулечка говорит:

– Значит, так: ты выходишь через три минуты после меня и не приближайся ко мне ближе чем на три метра. И не отсвечивай, мне еще замуж…

Бабулечка рассказывает:

– С Рожжеством вас, была на «Рябине», завтра еще пойду. Видела бывшего с его нынешней. Вперились на меня оба, зенки вылупили да всю «Рябину» так и просидели. Совсем не отдохнула из-за них.

Я говорю:

– Ну ты знатная красотка. Шутка ли – всю «Рябину» самоутверждаться.

Бабулечка говорит:

– А потом он мне всю ночь названивал и молчал, сука. А я как шебутная ору в трубку: «Алло, алло, да алло же, блядь!» Я же думаю, что-то случилось. Забыла, что у него вместо головы жопа. А потом Володька-бизнесмен со второго этажа приходит и говорит мне через дверь: «Анна Васильевна, дорогой ты мой человек, дай же, блядь, поспать-то! То котик твой плюшеву игрушку катат по ночам так, что перекрытия дрожат, теперь ты вопишь как полоумная. Захлопни уже калитку при всем уважении. И кота похудей, ради Христа, не то скоро к нам провалится». И тут трубка как завопит на меня голосом бывшего: «Ты там с мужиком?! Убью падлу!» А я стою с мужиком, три часа ночи, да, за двумя дверьми, в руках, как обычно, топорик, на всех засовах я, деревянна дверь изнутри доской приперта. Короче, предохранилась от них по полной, а все никакого спасу. От мужиков-то. А возьмешь – так толку с гулькин хрен. Одни крошки на кухне. И я, свободная молодая женщина, стою клята, мята, ругана. Будто все еще замужем.

Я говорю:

– А мы ходили в ресторан, и я врезалась в стеклянную дверь. Муж катался со смеху так, что думала, я его потеряю. Дверь тоже не пострадала, только запачкалась. Ты там где? Ладно, проржёшься – перезвони.

Муж говорит:

– Тамерлан такой Тамерлан. Я дал старому шпицу кость, теперь вместо него воронка, пострадали также Истра и Звенигород.

Я спрашиваю:

– Мы про одного и того же Тамерлана говорим? Это тот, у которого вторая кличка Чайка? Кстати, ты не знаешь, почему он лает, как эта благородная птица, проживающая на помойках?

Он говорит:

– Может, он воспитывался чайками или на море?

Я говорю:

– Давно ли в Рузе нашли море? Или прячут, а то, знамо дело, понаедут из своих Москвей, не протолкнесси.

Пока мы говорим, Тамерлан берет еще одну кость и Казань, одновременно претендуя на дополнительную, мертвой хваткой вцепившись в пах старому шпицу, который держит оборону, жамкая кость всеми своими новыми четырьмя зубами. Старые молочные смешно и нарядно торчат по сторонам. Тамерлан не охраняет свои кости, он ими властвует. Употреблять их по назначению он пока физически не в состоянии. Размеры не позволяют. И кости лежат себе сиротливо, ждут своей участи. Как Фроси Бурлаковы из «Приходите завтра».

У кошки Фроси сушняк. То ли зима, то ли хлещет по ночам в виртуале коньяк с бухгалтером Алексом, а потом отсыпается в раковине, не раздевшись, прямо в шубе. И мы говорим: «Как не стыдно?! А еще в шубе!» И она на нас смотрит устало с лицом: «Откройте кран и уходите. Как же я от вас устала, блядь».

Я над мужем часто шучу. Поет по телику какой-нибудь Лев Лещенко про «Со всех вокзалов поезда» и «Лай-лай», а я мужу кричу:

– Беги скорее, тут твой поет!

Он прибегает, думает – Стинг какой, а там: «Шо это были я и лай-лай». Муж еще на Кадышевой с «Кольцом» попадается часто. А потом смотрит на меня, как Фрося из раковины, и я понимаю – зима.