Чтение онлайн

Даннер осматривает койку Джонсона. Хлопает по одеялу. Очень даже ничего. Господь свидетель, Джонсон старался. Никто не работает усерднее Джона-Трясуна. Никто не вызывается чаще него на работу по казарме. Однако это был чёрный день для него…

Даннер медленно отступает назад, разглядывая койку, ещё раз бросает взгляд на Джонсона, который дрожит сильнее прежнего, и приходит в ярость.

Он переворачивает койку Джона, разбрасывая вещи во все стороны. Рвёт одеяла и срывает простыни с матраса, пинает столовые принадлежности, которые так тщательно чистились и укладывались, и они, гремя и подскакивая, летят в другой конец казармы.

Челюсть моя отваливается до самого пола. Мне очень жаль Джонсона, но ничего поделать нельзя.

– ЧТО С ТОБОЙ, ДЖОНСОН? ЯЙЦА В УЗЕЛ ЗАВЯЗАЛИСЬ? ШКУРУ СВОЮ НАПЯЛИЛ ШИВОРОТ-НАВЫВОРОТ? МОЗГИ ТЕРМИТЫ СЪЕЛИ? ИЛИ ЖОПА УТРОМ ПОРВАЛАСЬ?

– У меня просто сегодня плохой день, сэр, – улыбается Джонсон, пытаясь обратить всё в шутку.

– ДЖОНСОН, ТЫ ТАК ЖАЛОК, ЧТО Я НЕ МОГУ НА ТЕБЯ СМОТРЕТЬ!

Джон-Трясун не выдерживает такого удара. Он пучит глаза, как теннисные шарики. Кажется, ему не хватает воздуха. Дрожит, как паралитик. А зубы стучат, как дешёвые вставные пластмассовые протезы.

– Та-а-ак точно, сэ-э-эр, – выдавливает он.

Джонсон неуклюже пытается извиниться.

– Извините, сэр. Я всё исправлю…

– ЗАТКНИСЬ, ДЖОНСОН! ТЕБЕ СЛОВА НЕ ДАВАЛИ, – выплёвывает Даннер.

Сержант Дуган с ненавистью смотрит на Джонсона, готовый прикончить его.

– Сержант, – говорит Даннер.

– Да, сэр.

– Твой взвод сплошной бардак. Я не буду дальше осматривать.

– Так точно, сэр, – щёлкнул каблуками Дуган, замирая по стойке 'смирно'. – Я прослежу, чтобы солдаты получили соответствующие взыскания, сэр.

– Проследи уж, СЕРЖАНТ! – рычит Даннер, стремительно выходя в дверь.

Дуган свирепо смотрит на нас. Мы получили 'неуд' за первый армейский смотр. Мы по-прежнему придурки и неудачники. Никогда не стать нам солдатами…

– О, дружище, – шепчу я соседу, – теперь мы в говне. Дуган сожрёт нас и косточки выплюнет…

В тот вечер и всю следующую неделю после ужина мы отрабатывали то, что Дуган назвал 'маршем с сундучками'. Нужно было притащить сундучки на беговую дорожку и, взвалив на плечи, с полным боевым снаряжением бежать рысью добрую милю. Тот, кто отставал, ронял ношу или просто спотыкался, должен был бежать вторую милю.

А Дуган трусил рядом с банкой пива в руке.

– ШЕВЕЛИСЬ, ДАВАЙ, ДАВАЙ…БЕЖАТЬ, ПОКА ЖОПА НЕ ОТСКОЧИТ, СУКИНЫ ДЕТИ, А ТО ПОЛУЧИТЕ 45-ЫМ РАЗМЕРОМ ПО МЯГКОМУ МЕСТУ.

В пятницу, в последний вечер наказания, Дуган сообщил, что по результатам смотра 2-ой взвод признан самым плохим из-за Де-Грута.

– Эй, где этот козёл? Где Де-Грут? – посыпались вопросы.

– О, – дьявольски улыбается Дуган, – сегодня я освободил рядового Де-Грута от 'марша с сундучками', ребята. Он сказал, что не хочет бегать, что у него болит голова, что ему надо развеяться, поэтому я дал ему отдохнуть…

– Почему это? – спросил кто-то. – Чем он сейчас занят?

– Думаю, шарахается где-нибудь с девкой.

У Дугана садистское понятие о справедливости. Он сам поставил Де-Грута в такое положение, не позволив бежать в последний вечер. Он хотел, чтобы мы проучили Де-Грута за то, что прятал шоколадки в грязном белье.

И Де-Груту устроили тёмную. После отбоя трое парней потащили его за казарму. Шестеро других, прячась в тени, накинули ему на голову одеяло и всыпали по первое число этому сладкоежке из Сагино. Одного поставили на шухере, чтоб свистнул в случае чего.

Конечно же, мимо никто не проходил.

Дуган сидел в своей комнате, пил пиво, и, посвистывая, чистил обувь. Экзекуция, наверное, звучала музыкой для его ушей. Он никогда потом об этом не заикался, а Де-Грута больше никто не видел в роте с шоколадкой. Однако синяки с его тела сошли только через несколько недель.

Джонсон тоже не избежал наказания. Трясун целую неделю по два часа кряду ежедневно нёс пожарную вахту в придуманной Дуганом униформе.

Обмундирование состояло из белых трусов, ремня, ранца и боевых ботинок, на лицо надевался противогаз, а на плечо вместо винтовки вешалась швабра.

На худого как зубочистка Трясуна стоило посмотреть. На время наряда назначался ещё один солдат, чтоб следить, как эта китайская лапша из Сандаски прилежно марширует вдоль коек, выискивая очаги возгорания, пока остальные спят мёртвым сном.

Джон-Трясун относился к своему наказанию бодро и с юмором, что было для него характерно, и был уверен, что это поможет ему стать хорошим солдатом. Мы восхищались его выдержкой и после этого случая стали всячески его оберегать.

Физзанятия предполагалось проводить в помещении, если показания влажного термометра – среднее арифметическое температуры и влажности – превышали 95, но так как многим из нас была дорога во Вьетнам, Дуган немного изменил правило и заставлял маршировать и бегать под безжалостным солнцем независимо от показаний прибора.

В свободную минутку Дуган любил подшутить над подчинёнными. Среди нас был неуклюжий поселянин с гор штата Теннеси – Уитни Термонд.

– Зачем ты пошёл служить, Термонд? Путешествия? Развлечения? Приключения? Наверное, ты подумал, что армия научит тебя обращаться с электроникой, и ты все три года будешь давить на клавиши какого-нибудь огромного компьютера. Всё это го-о-овно, солдат, такие дуболомы, как ты, давят только на швабру и метлу.

Термонд улыбался и отвечал на своём медленном протяжном сельском наречии : 'Не-а, сар-джант, армия принесёт мне настоящую пользу'.

Однажды вечером после ужина Термонд и чёрный мерзавец из Чикаго по фамилии Петерсон, который всем хвастал, что сломал уйму целок, затеяли потасовку у столовой.

Началось всё с шутки : с разносом в руках один попытался поставить другому подножку. Но дело приняло серьёзный оборот. Руками не махали. Вместо этого они танцевали, пинаясь и пытаясь свалить друг друга с ног.

Петерсон, который давно доказал, что ни в грош не ставит белых, выиграл битву : как заправский каратеист с чёрным поясом он стремительно махнул мускулистой ногой и врезал Термонду ботинком по зубам, вколачивая этому тугодуму слова ярости в глотку и выколачивая их из его задницы.

Ботинок рассёк Термонду губу и выбил два передних зуба. Схватившись за рот, выплёвывая кровь и мыча, он осел на кучку еды, свалившейся с перевёрнутого разноса.

– Я тебя достану, сукин сын! – крикнул он Петерсону, зажмурил глаза и съёжился, потирая больную челюсть.

Петерсон не проронил ни слова. Просто хмыкнул и гордо отошёл. С ним было опасно шутить. Даже его братья ходили вокруг него на цыпочках. У него было каменное лицо, но подвижный характер; он не торопился предупреждать, зато быстро кусался, и трудно было предугадать, на ком он отыграется в следующий раз.