Чтение онлайн

оружия, не знающего поражений, ему не терпелось вернуться в родные степи, чтобы почувствовать себя орлом, взлететь над бескрайними просторами и спеть

песнь победителя. Ведь он, являясь всего лишь внуком Священного Воителя, не

дал возможности одиннадцати прямым его наследникам опозорить себя хоть чем

нибудь и выпустить из рук победу над урусутами. Он возвращался со щитом, как

говорили урусуты, но не на щите. Но и здесь саин-хана тревожили сомнения, ведь курултай мог задать неприятный вопрос, почему он решил повернуть назад, не разорив Новгорода и не вторгнувшись в страны заходящего солнца, чтобы

продолжить путь к последнему морю, ответ на который мог не удовлетворить

влиятельных его членов. И тогда вместо песни победителя прозвучало бы

заунывное завывание джихангира-неудачника, не исключавшее тяжелых дальнейших

последствий.

Впереди Бату-хана ехали три всадника-тургауда, в руках у среднего

полоскалось на ветру пятиугольное знамя белого цвета с девятью широкими

лентами, на котором был обметан золотыми нитками шонхор – серый степной

кречет, сжимающий в когтях черного ворона. Под золотой маковкой копья

качался рыжий хвост жеребца, принадлежавшего когда-то Великому Потрясателю

Вселенной. Знаменосцам прокладывала дорогу половина из тысячной охраны

саин-хана на лошадях рыжей масти, вторая половина из этой тысячи на конях

гнедой масти замыкала поезд Ослепительного. Перед телохранителями рыскала по

сторонам в поисках врага сотня разведчиков, состоящая из отборных воинов.

Эти враги были везде, что снаружи войска, что внутри его, вот почему

джихангир не снимал кольчугу даже в своем шатре, когда он в нем отдыхал или

принимал пищу. А иногда он ложился в ней спать. И только когда к нему

приводили одну из жен – чаще всего это была хурхэ охтан-хатун, милая юная

дочь кипчакского хана, он утраивал вокруг шатра охрану, снимал с себя все и

предавался любовным утехам до тех пор, пока не чувствовал, что его немытое с

рождения тело не становилось легким как пушинка. После этого он подсаживался

к низкому столу с едой, насыщал себя до глубокой отрыжки, запивая жирные

куски мяса хорзой или орзой- хмельными напитками, сброженными из молока

кобылицы, затем вскакивал из-за стола тарпаном – дикой лошадью – облачался в

доспехи и бросался в вечный бой с врагами, которых находил для себя сам. Так

вел себя каждый монгол, достигший четырнадцати лет. В этом возрасте

монгольский юноша женился на избраннице, которой было от восьми до

двенадцати лет, оставлял после себя потомство и вскакивал на степного коня, быстрого как ветер и выносливого как верблюд, который уносил его в царство

живых и мертвых, в пространство, окрашенное кровью и оглашенное стонами

воинов от их вечных мук. Это была жизнь настоящего нукера, мечтающего стать

темником.

Саин-хан оторвал взгляд от пестрой нити, вплетенной в иссиня черную

гриву коня, подумал о том, что сегодня надо обязательно посетить свою

юлдуз – яркую звездочку, чтобы она не успела надуть на него пухленькие

губки, и постараться сбросить груз нелегких дум, накопившихся за несколько

дней похода. Он вспомнил, что Гуюк-хан, этот заносчивый царевич, сын Угедэя, кагана всех монгол, давно не присылал к нему с докладом вестового, и

нахмурил полукруглые надбровные дуги с редкими пучками темных волос. Каждое

крыло войска имело связь со ставкой через конные группы, состоящие из

нескольких разведчиков, которые обязаны были поддерживать ее в течении всего

дня, так-же сообщались между собой и отдельные отряды, вплоть до сотни.

Джихангир, не оборачиваясь назад, сделал знак рукой и снова посмотрел на

хмурое небо, по прежнему загороженное ветвями. Это обстоятельство вызвало у

прирожденного степняка новое чувство неприязни ко всему вокруг, ставшее

привычным, но сейчас оно быстро угасло, потому что небо начало проясняться.

Сзади послышался дробный топот копыт, который перешел в размеренную полурысь

рядом. В воздухе, пропитанном влагой, разлился знакомый кислый запах от шубы

Субудая, сшитой из плохо выделанной медвежьей шкуры.

– Я весь внимание, саин-хан, – сипло прокаркал непобедимый полководец, умеряя прыть своего коня все той же саврасой масти. После того, как его

любимца, который прослужил верой и правдой без малого три года, поглотило

болото под Великим Новгородом, старому воину было трудно справляться с новым

жеребцом, норовящим пуститься вскачь. Он был еще молод, этот жеребец, принесенный, как и его предшественник, той же кобылицей.

Джихангир прислушался к голосу наставника, стараясь уловить в нем

нотки, по которым можно было бы сделать вывод о его отношении к нему, но тот

прозвучал как обычно.

– От Гуюк-хана, этого чулуна, каменного недоноска, второй день нет

вестей, хотя нас разделяет расстояние в восемь полетов стрелы. Что с ним

могло случиться? – вопросительно проговорил он. – Батыров, подобных воинам

Евпата Калывырата, мы давно не встречали, если не считать одиночек, жалящих

наше войско комариными укусами.

– Ты прав, саин-хан, время Кудейара и Евпата Калывырата, могущих

собрать под своим началом тысячи храбрых батыров, прошло. Страна урусутов

поставлена на колени, мы предоставили этим харакунам право платить нам дань, чтобы они могли жить спокойно и продолжать свой род для того, чтобы новые

поколения урусутов работали на поколения монголов, грядущих нам на смену, избранных на вселенский престол богом Сульдэ, – Непобедимый высморкался в

рукав шубы, затем перевел дыхание и сообщил. – Я послал к Гуюк-хану десять

кешиктенов-гвардейцев, чтобы они разведали обстановку вокруг его отрядов и

привезли от него объяснения за задержку сведений о их продвижении.

Джихангир молча выслушал речь великого стратега, которому доверял

больше всех, он подумал о том, что время не властно над израненным, изможденном болезнями и возрастом, старым полководцем, который даже в