Чтение онлайн

Он снова впился пальцами в ее холодную руку, прижимая свою запекшуюся, кровоточащую рану к ее ране, где когда-то была метка. Метка к метке. Кровь к крови. Как должно было быть с самого начала.

Ничего.

Ни вспышки света, ни тепла, которое должно было пройти между ними, связывая их снова. Ни прощения, которое он так отчаянно искал, хотя сам не знал — ее прощения или своего собственного.

Только мгла.

Только всепоглощающая, леденящая пустота, которая пожирала его изнутри, разъедала, как кислота, оставляя после себя черную, выжженную дыру.

В памяти, как издевательство, как насмешка судьбы, всплыли слова какого-то древнего мыслителя, которые он когда-то прочитал и забыл, но сейчас они вернулись, впились в мозг, не отпуская:«Пока дышишь, еще можно все исправить».

Он-то дышал.

А она — нет.

Что тут можно исправить? Что?!

Он никогда ничего не просил у небес. Ничего.

Но сейчас готов был умолять.

Один шанс...

Один единственный шанс.

Для них.

Для нее...

Что бы жила..

Дышала...

Спорила, кричала, ругалась, смеялась и улыбалась.. Все, что угодно.

Не дала ему захлебнутся в этой оглушительной тишене. Пару ударов сердца...

Один шанс... Исправить все..

Но...

Как можно исправить то, что она мертва? Что он не успел? Что последние слова, которые он ей сказал, были жестокими, ранящими, а он смотрел на ее слезы и чувствовал удовлетворение, потому что хотел, чтобы ей было больно, как было больно ему?

Единственное, о чем он мог молить сейчас…

Это положить голову ей на остывающий живот, который больше не поднимается и не опускается, вручить кому-нибудь кувалду и ждать, пока та обрушится на него. Чтобы раздробить атлант.

Позвонок, что держит череп, соединяет его с позвоночником, чтобы остановить этот ад внутри, эту боль, которая пожирала его живьем.

Уйти за ней.

Но тело продолжало предательски дышать, сердце — биться, легкие — наполняться воздухом, словно издеваясь над ним, над его желанием просто перестать существовать.

В груди не просто болело. Там свербила, выедала душу пустота, которая разрасталась с каждой секундой, заполняя собой все пространство, не оставляя места ничему другому — ни злости, ни ярости, ни даже ненависти. Только пустота. Холодная. Мертвая.

Сознание рвалось на клочья, не в силах вместить реальность.

Она мертва, она мертва, она больше никогда не откроет глаза, не улыбнется, не скажет ему ничего, даже гадости, даже оскорбления, которые он заслужил. Не скрестит руки и не скажет…

… Каин, ты не понимаешь!Я ведь делаю это не потому, что не могу найти другое занятие...

…А вот я малину просто обожаю…

…Я не хотела отношений, пока ты не предложил…

Дикое, неконтролируемое желание схватить ее, прижать к себе и закричать, разрывая глотку:не уходи, не смей, вернись, я все исправлю, я все сделаю правильно, только вернись, только не оставляй меня здесь одного.

Но это не помогло бы.

Если бы крик мог вернуть к жизни, стереть все его ошибки, все его грехи, выжечь каленым железом каждое жестокое слово, которое он ей когда-либо сказал, каждый раз, когда он ранил ее, когда он отталкивал ее, когда он смотрел на нее с презрением вместо любви... Он бы кричал пока не порвались легкие. Вырвал бы их наживую бы их вместе с кровью, лишь бы она вернулась.

И тут же, следом, накатывала другая волна. Тихая, мертвая, такая же холодная, как ее кожа под его пальцами. Просто лечь. Лечь рядом с ней и сдохнуть. Прямо здесь, на полу этой гребаной больницы, где пахнет формалином и смертью.

Но нет.

Нет.

Сначала он найдет их. Всех, кто к этому причастен. Каждого ублюдка, кто посмел поднять на нее руку, кто подставил ее, кто довел ее до этого. До камеры, до крови, до смерти на больничной каталке.

Он утопит этот мир в крови, превратит его в пылающие руины, сожжет дотла все, что они построили, все, чем они дорожат.

Он станет орудием возмездия, монстром, которого она когда-то боялась увидеть в нем, тем самым чудовищем, от которого пряталась по ночам.

И только тогда, закончив, омывшись в их крови, он вернется сюда. Ляжет рядом с ней.. Где бы она ни была, в могиле, в склепе, в земле. Прижмется плечом к ее холодному плечу и закроет глаза.

Навсегда.

Он поднялся со стула, пошатнувшись, потому что ноги онемели от долгого сидения, и нагнулся, подхватывая ее на руки. Она была такой легкой, такой невесомой, будто в ней вообще ничего не осталось, и он осторожно, бережно, словно боялся сделать ей больно, хотя это было глупо, потому что ей уже ничего не могло быть больно, стащил ее со стола.

Опустился на пол, прислонившись спиной к этому холодному металлическому столу, на котором она умерла, и усадил ее к себе на колени, обнимая, прижимая к груди. Ее маленькая, невесомая головка запрокинулась на его плечо, и волосы… темные, длинные, спутанные рассыпались, обдавая его последними запахами ее тела.

Кровь. Пот. Страх. Больница.

Но под всем этим — она. Его омега. Тот сладковатый, дурманящий запах, от которого он сходил с ума, который преследовал его даже во сне.

Его затрясло.

Буквально затрясло, как в припадке, руки дрожали так сильно, что он едва мог удержать ее, зубы стучали, хотя в комнате было тепло, и он не выдержал.

Не выдержал.

Впился клыками в ее шею, туда, где должна была быть метка, если бы он когда-то ее поставил, как положено, а не трусливо прятался за браслетом и татуировкой. Прокусил кожу. Холодную, безжизненную. Добрался до запаховых желез, до того места, где хранится ее сущность, ее суть, и прокусил её полностью.

До крови, которая протека тонкой струйкой по фарфоровой коже.