Чтение онлайн

«На свете не бывает ошибочных мнений. 

Бывают мнения, которые не совпадают с нашими, вот и все».

— Мразь. Даже жалкая дворняга сможет отличать хорошее от плохого, а правильные действия от неправильных. Даже последний недоумок может сказать, что твои действия, твоё мнение о мире и о том, что следует делать, а чего не следует — это ошибочное мнение. Ошибочное. 

Ингвар сплюнул, и добавил по буквам, каждый раз ударяя пальцем по чёрному зеркалу, потому что считалось, что так слово с большей вероятностью попадёт в Мактуб: 

— Мразь.

Громоздкую вещицу дополняла обложка из кожи шипастой рептилии. Оставалось гадать, сколько стоила вся эта дебелая красота. Но Ингвар готов был отбросить эти богатства в сторону, как упаковку настоящего подарка. Потому что там, в кармашке плотной обложки, лежала квента. 

Квента! Пропуск в жизнь. 

Ингвар бережно достал карточку с обтрёпанными краями, осмотрел, убрал обратно. Великан не был похож на человека с портрета в квенте. Но лучше так, чем никак.

В ящике из железного дерева с Уроборосом на крышке оказался целый набор для ремонта и обновления амуниции. Катушки шёлковых ниток и впрок заготовленные перья. Рядком в специально выточенных углублениях покоились три колбы с подписями. 

Колба с густым белёсым киселём, похожим на прокисшее молоко. «Клей». 

Колба с маслянистой жидкостью табачного цвета. «Яд». 

Колба с мелким порошком свекольного цвета. «Краска».

Ингвар рассовал их по карманам и надел куртку. 

В том же ящике лежали два наруча, покрытых чёрной эмалью с тонкой работы рисунком сверху — таким же Уроборосом, как на луке. Застёжки — змеиные головы. Получалось, что они тоже ели свои хвосты. Тонкая сталь могла бы защитить от пореза, но не от удара топора или меча. В этом смысле даже деревянный или костяной наруч с плотной поддёвкой были бы надёжнее в ближнем бою. Но для лучника главное, чтобы был лёгким и гладким. А в случае Бентэйна, ещё и прекрасно выглядящим. Правый наруч использовался редко. А вот левый порядком исцарапался. Нинсон надел их под куртку, зацепив ремешки на самое первое деление. Ручищи у Бентэйна были заметно мощнее.

Ингвар нашёл и одежду кукол: рубища из мешковины, перепачканные кровью и пахнущие мочой. Увидел, как девочка проводила взглядом отброшенные в сторону тряпки. А вот несколько пар добротно сделанных и совсем новых лаптей ей пригодятся. 

Рубашка воина из отличного некрашеного полотна превратилась в сарафан до колен с горловиной-лодочкой. Рукава пошли на портянки, которые вместе с лаптями составили новую обувку для девочки.

Ингвар разжился шерстяными носками и тупоносыми башмаками Бентэйна, разношенными достаточно, чтобы Великан смог втиснуться. 

По Грязнульке было не сказать, что она рада обновкам.

Та же история, что с прикосновениями.

— Ты что-нибудь знаешь о себе? Ты помнишь, откуда ты?

— Нет, — испугано соврала девочка.

Очевидно, за рассказы о прошлом полагалось какое-то нешуточное наказание. Эдакая страховка от случайно заданных вопросов на постоялом дворе.

— Как звали твоих… ладно, неважно.

Нинсон хотел разузнать про родителей. Про родную деревню. Но подумал, что сделает это потом. Непонятно, как могла отреагировать девочка на такие разговоры. Зато понятно, что, какое бы место она ни назвала, Великан не сможет сейчас отвести её туда. Пусть этим займётся Михей в своё время.

Ингвар передал Грязнульке щегольской красный жиппон.

— Это теперь твоя куртка.

Это произвело на девочку хоть какое-то впечатление. Она с опаской приняла подарок. И замерла. Ингвар не желал терять время попусту и сам облачил её. 

Вначале Нинсон обрадовался. 

Подумал, что он, дурень, напрасно ожидал радости от подаренных лаптей. А вот если дать Грязнульке что-то интересное, то радость, природная женская радость от красивой вещи, пробьётся через годы, напильником прошедшиеся по душе. Уж эту-то черту кукловодам не вытравить никакими издевательствами.

Но потом понял, что ошибся. Девочка оцепенела. 

Но отнюдь не от радости. 

Жиппон — хозяйская вещь, которую было страшно трогать и опасно испортить. 

Клять.

Даже это вытравили.

Ладно, обвыкнется. Не до того сейчас. Да и не ему заниматься лечением.

Ингвар нашёл ещё один лук. Совсем простой, тисовый. С едва живой тетивой и попорченными стрелами. У половины проржавели наконечники. У другой половины они были стеклянными. Непонятно, зачем Бранд таскал с собой этот набор горе-лучника. Невероятно, чтобы стрелок, так относился, к своему оружию. Такое впечатление, что лук был ему навязан. Потому и хранился не при седле, а в тюках на вьючной лошади. 

Там же отыскались и запасы корма для лошадей, и большие деревянные фляги. Вначале напились сами. Потом напоили лошадей, налив воду в котелок. 

— Ты всегда так неподвижно сидишь? 

Нет ответа. 

— Пока не прикажут? 

Быстрый взгляд. 

— Может, хочешь есть?

Быстрый жадный взгляд. Ясно. Голодная.

— Я вот хочу. Посмотрим, что тут у них есть.

В седельных сумках Рэкки, коня латника, нашлось кое-что поинтереснее чёрствых лепешек. Крупные куски пеммикана, завёрнутые в тряпицы и упакованные в пахнувший салом пергамент. Нинсон протянул один такой брусок Грязнульке, чтобы она могла погрызть, пока он собирается в дорогу. 

Похоже, девочка не знала, как подступиться к такой еде.

— Тебя чем-то другим кормили?

— Да.

— Лепёшками?

— Нет.

Ингвар уже собирался было спросить, чем же тогда, но понял, что пожалеет об ответе. В ближайшем прошлом этой девочки вряд ли есть что-то хорошее. И уж точно нет ничего, что он мог бы исправить.

— Это мясо. Я не знаю, какое. Говядина, кажется. Коровки. Му-у-у. Мясо посушили, покоптили и перетёрли с сухариками и мукой. Какие-то ягодки ещё. Это вкусно. Смотри! 

Ингвар понял, что она не станет есть одна. Разделил брусок на две части. Он собирался есть медленно, чтобы кукла могла увидеть, как это вкусно. Но моментально умял свою порцию с хрустом и чавканьем. Нинсон достал себе ещё один кусок, с которым расправился столь же быстро. То ли пеммикан действительно оказался таким вкусным, то ли длительное голодание способствовало обострению чувства прекрасного.

Ингвар разломал мясной брусок на несколько маленьких кусочков. Расправил промасленный пергамент на манер скатёрки. 

— Пожалуйста. Кушай.

Ему было жаль девочку. И небезразлично, поест она или нет. Но иногда жалость должна проявляться в твёрдости. Не поест сейчас — значит, поест потом. А вот если он не заставит их обоих двинуться в путь в ближайшее время, то они, может быть, никогда нормально не поедят. Станут коллегами по загону. Или как там живут куклы.

— Приоритеты, — объяснил он шарахнувшейся девочке, отёр руки о штаны и отправился разбираться со стрелами.

Когда он ушёл, Грязнулька опасливо взяла один кусок. Долго обнюхивала. Потом стала потихоньку обсасывать и, осмелев, откусывать обломками зубов. Пеммикан, заготовленный всего несколько дней назад, был мягким.