Чтение онлайн

– Оно, наверное, очень дорого стоит, мастер? – спросил сапожник.

– Дорого! – повторил столяр, подняв рубанок так, словно стрелял из карабина. – Оно стоит дьявольски дорого!

Фальк, который с большим интересом прислушивался к этому разговору, вздрогнул, услышав через открытое окно шум подъехавшего к дому экипажа и два женских голоса, показавшихся ему знакомыми:

– У этого дома очень подходящий вид.

– Подходящий? – возразила женщина постарше. – По-моему, у него ужасный вид.

– Я хочу сказать, что у него подходящий вид для наших целей. Кучер, вы не знаете, живут ли в этом доме бедняки?

– Точно не знаю, но готов поклясться, что здесь их хватает.

– Клясться грешно, так что обойдемся без клятв. Подождите нас, пожалуйста, а мы зайдем в дом и займемся делами.

– Послушай, Эжени, может быть, сначала поговорим с детьми? – спросила ревизорша Хуман у госпожи Фальк.

– Давай поговорим! Пойди сюда, мальчик, как тебя зовут?

– Альберт! – ответил маленький бледный мальчуган лет шести.

– Ты знаешь, кто такой Иисус, мальчик?

– Нет! – ответил мальчуган, улыбаясь, и засунул в рот палец.

– Это ужасно, – сказала госпожа Фальк, доставая записную книжку. – «Приход Святой Екатерины. Белые горы. Глубокий духовный мрак у малолетних». Можно сказать «мрак»? Так, а ты хотел бы узнать? – продолжала она свои расспросы.

– Нет!

– А хочешь получить монетку, мальчик?

– Да!

– Надо сказать спасибо! «В высшей степени непочтительны; однако мягкостью и убеждением можно заставить их вести себя лучше».

– Какой ужасный запах, пойдем, Эжени, – попросила госпожа Хуман.

Они поднялись по лестнице и без стука вошли в большую комнату.

Столяр взял рубанок и принялся строгать суковатую доску, так что обеим дамам приходилось кричать, чтобы их можно было услышать.

– Жаждет ли кто-нибудь из вас спасения и милости Господа? – прокричала госпожа Хуман, а госпожа Фальк опрыскивала в это время одеколоном из пульверизатора детей, которые стали громко плакать от жгучей боли в глазах.

– Вы предлагаете нам спасение? – спросил столяр, перестав строгать. – А где вы его достали? Быть может, у вас есть еще и благотворительность, а также унижение и высокомерие? А?

– Вы грубый человек и обречены на гибель, – ответила госпожа Хуман. Тем временем госпожа Фальк что-то записала в свою записную книжечку и сказала: «Неплохо».

– Послушаем, что он еще скажет! – заявила ревизорша.

– А то, что все это мы уже слышали! Не хотите ли поговорить со мной о религии? Я могу говорить о чем угодно! Вам известно, что в восемьсот двадцать девятом году состоялся Никейский собор [28] и выработанные им Шмакхалдинские тезисы стали воплощением Святого Духа?

– Нет, добрый человек, об этом нам ничего не известно.

– Вы называете меня добрым? Единый Бог добр, сказано в Священном Писании, и больше никто! Значит, вы ничего не знаете о Никейском соборе восемьсот двадцать девятого года? Как же вы тогда можете поучать других, если сами ничего не знаете? Ну, а если уж вы теперь собираетесь заняться благотворительностью, то принимайтесь скорее за дело, а я повернусь к вам спиной, ибо подлинная благотворительность совершается втайне. Однако испытывайте свою благотворительность на детях, они еще не умеют защищаться, а к нам не подходите! Лучше дайте нам работу и научитесь оплачивать наш труд, тогда вам не нужно будет столько бегать и суетиться!

– Можно это записать так, Эвелина? – спросила госпожа Фальк. – «Глубокое неверие, закоренелость…»

– Лучше – «ожесточение», дорогая Эжени!

– Что изволите записывать? Наши грехи? Тогда понадобится книжечка побольше…

– «Результат так называемых рабочих союзов…»

– Очень хорошо, – заметила ревизорша.

– Берегитесь рабочих союзов, – сказал столяр. – Сотни лет мы били по королям и только теперь сообразили, что не в них дело; в следующий раз мы ударим по бездельникам, которые живут за счет чужого труда, черт побери, посмотрим, что будет!

– Тише, тише! – успокаивал его сапожник.

Разобиженная мать, которая все это время не спускала глаз с госпожи Фальк, воспользовалась наступившей паузой и спросила:

– Простите, вы не госпожа Фальк?

– Конечно, нет! – ответила госпожа Фальк с убежденностью, которая поразила даже госпожу Хуман.

– О господи, как же вы похожи на ту женщину; я знала ее отца, шкипера Ронока с Хольмана, еще когда он был простым матросом.

– Все это, конечно, очень интересно, но к делу не относится… Есть здесь еще нуждающиеся в спасении?..

– Нет, – ответил столяр, – они нуждаются не в спасении, а в пище и одежде, но больше всего им нужна работа, много работы, и хорошо оплачиваемой работы. Но не советую дамам заходить к ним, потому что у одного из них оспа.

– Оспа! – воскликнула госпожа Хуман. – И нам не сказали ни слова! Пошли скорее, Эжени, и вызовем сюда полицию. Фу, какие люди!

– А как же дети! Чьи это дети? Отвечайте! – приказала госпожа Фальк, погрозив карандашом.

– Мои, добрая госпожа, – сказала мать.

– А муж? Где муж?

– Его и след простыл, – заметил столяр.

– Так! Тогда мы сообщим о нем в полицию. И засадим его в работный дом. Мы все здесь перевернем вверх дном! Действительно, это очень подходящий для нас дом, Эвелина!

– Не угодно ли вам присесть? – спросил столяр. – Беседовать ведь лучше сидя; правда, у нас нет стульев, но это не беда; к сожалению, у нас нет и кроватей, ими мы заплатили налог. Pro primo [29] , за газовое отопление, чтобы не нужно было по вечерам возвращаться из театра в темноте, хотя, как видите, газа у нас нет; pro secundo [30] , за водопровод, чтобы прислуге не надо было бегать по лестницам, хотя водопровода у нас тоже нет; pro tertio [31] , за больницу, чтобы нашим сыновьям не надо было болеть дома…

– Пошли, Эжени, ради бога; это становится невыносимым…

– Уверяю вас, дорогие дамы, это уже невыносимо, – заметил столяр. – И наступит день, когда станет еще хуже, но тогда, тогда мы спустимся и с Белых гор, и с Прибрежных гор, и с Немецких гор, и спустимся с большим грохотом, подобно грохоту водопада, и потребуем, чтобы нам вернули наши кровати. Потребуем? Нет, заберем! А вы будете спать на верстаках, как сейчас сплю я, и будете есть картошку, так что ваши животы раздуются, словно вас подвергли пытке водой, как нас…