Чтение онлайн

Обе дамы исчезли, оставив кипу брошюр.

– Фу-ты, черт, как пахнет одеколоном! Совсем как от уличных девок! – сказал столяр. – Так-то вот, сапожник!

Он вытер своим синим фартуком лоб и снова взялся за рубанок, а остальные погрузились в размышления.

Игберг, который все это время дремал, теперь очнулся и стал приводить себя в порядок, чтобы уйти вместе с Фальком. С улицы через открытое окно снова послышался голос госпожи Хуман:

– Почему она говорила о каком-то шкипере? Ведь твой отец капитан?

– Его так прозвали. Впрочем, шкипер и капитан – одно и то же. Ты ведь знаешь. Но до чего наглый сброд! Сюда я больше ни ногой! А отчет получится неплохой, вот увидишь. Поехали на Хассельбаккен!

После обеда Фаландер сидел дома и разучивал роль, когда послышался легкий стук в дверь, два двойных удара. Он вскочил, набросил халат и открыл дверь.

– Агнес! Какая редкая гостья!

– Да, вот решила зайти проведать тебя; чертовски скучно живется!

– Ты, оказывается, умеешь ругаться.

– Позволь мне немного поругаться, это так приятно.

– Гм! Гм!

– И дай папиросу – я уже шесть недель не курила. С ума можно сойти от этих уроков воспитания.

– Он такой строгий?

– Черт бы его побрал!

– О, Агнес, как ты выражаешься!

– Мне нельзя курить, нельзя ругаться, нельзя пить пунш, нельзя отлучаться по вечерам! Только бы выйти замуж! А уж тогда!

– Это он всерьез?

– Абсолютно всерьез! Взгляни на этот носовой платок!

– Инициалы «А. Р.» с короной? Фамильный герб?

– У нас с ним одинаковые инициалы, я и позаимствовала у него платок! Здорово?

– Здорово! Значит, дело зашло довольно далеко!

Ангел в голубом платье бросился, как капризное дитя, на диван и затянулся папиросой. Фаландер окинул всю ее взглядом, словно мысленно прикидывал, сколько она стоит, потом спросил:

– Выпьешь пунша?

– С удовольствием!

– Ну, а ты любишь своего жениха?

– Он не из тех мужчин, кого можно по-настоящему любить. Впрочем, не знаю. Люблю? Гм! А что это, собственно, такое?

– Да, что это такое?

– О! Ну, уж ты-то знаешь, что это такое. Он очень достойный человек, даже слишком… но, но, но…

– Что «но»?

– Он слишком уж порядочный…

Она посмотрела на Фаландера с такой улыбкой, что, если бы ее жених увидел ее, он был бы немедленно спасен.

– Он не позволяет себе никаких вольностей в отношении тебя? – спросил Фаландер с любопытством и беспокойством в голосе.

Она выпила пунш, выразительно помолчала, покачала головой и наконец сказала, театрально вздохнув:

– Никаких!

Фаландер, видимо, остался доволен ответом, и у него явно отлегло от сердца. Затем он продолжал свой инквизиторский допрос:

– Может пройти немало времени, прежде чем вы поженитесь. Он не получил еще ни одной роли.

– Знаю.

– Тебе не надоест ждать?

– Наберусь терпения.

«Придется прибегнуть к пытке», – подумал Фаландер.

– Ты ведь знаешь, что Женни сейчас моя любовница?

– Старая уродливая потаскуха!

На лице Агнес вдруг возник целый сноп белых всполохов северного сияния и все мускулы пришли в движение, словно от прикосновения к гальваническому столбу.

– Не такая уж она старая, – хладнокровно ответил Фаландер. – Ты слышала, официант из погребка дебютирует в новой пьесе в роли дона Диего, а Реньельм сыграет его слугу. Официант, несомненно, будет иметь успех, роль эта играется сама собой, а бедняга Реньельм сгорит со стыда.

– Господи, что ты говоришь!

– Говорю то, что есть.

– Этого нельзя допустить!

– А кто может помешать?

Она вскочила с дивана, осушила стакан с пуншем и, горько расплакавшись, воскликнула:

– О, какой гадкий, гадкий мир! Словно какая-то злая сила сидит в засаде и подстерегает наши желания, чтобы убить их, подкарауливает наши надежды, чтобы разрушить их, выведывает наши мысли, чтобы задушить их. Если бы кто-нибудь мог пожелать себе самому всего самого плохого, то ему стоило бы рискнуть, чтобы одурачить эту силу!

– Совершенно верно, друг мой. Поэтому всегда нужно рассчитывать на самое худшее. И не так уж это все страшно, как кажется на первый взгляд. Послушай, вот что я тебе скажу в утешение. Всякий раз, когда тебе что-то удается, это происходит за счет кого-нибудь другого; если ты получаешь роль, другой остается без роли и корчится, как раздавленный червяк, а ты, следовательно, невольно совершаешь зло и само твое счастье оказывается отравленным. Пусть твоим утешением в несчастье будет мысль, что при каждой неудаче ты совершаешь, хотя и непреднамеренно, доброе дело, а наши добрые дела – ведь это единственное, что доставляет нам чистое наслаждение.

– Я не хочу совершать никаких добрых дел, мне не нужны чистые наслаждения, у меня есть такое же право на счастье, как и у всех других, и я… буду… счастлива!

– Чего бы это тебе ни стоило?

– Чего бы это мне ни стоило, я перестану играть роли камеристок твоей любовницы!

– А, ты ревнуешь! Научись, мой друг, находить удовольствие в несчастье, это мудрее… и гораздо интереснее.

– Ответь мне на один вопрос: она любит тебя?

– Боюсь, она даже слишком привязалась ко мне.

– А ты?

– Я? Я никого не буду любить, кроме тебя, Агнес!

Он схватил ее за руку.

Она порывисто вскочила с дивана.

– Как по-твоему, а существует на самом деле то, что мы называем любовью? – спросила она, устремив на него огромные зрачки своих глаз.

– Думаю, что любовь бывает разная.

Она прошлась по комнате и остановилась у двери.

– Ты любишь меня всю целиком, безраздельно? – спросила она, положив руку на дверной замок.

Подумав две секунды, он ответил:

– У тебя злая душа, а я не люблю зла!

– При чем тут душа? Любишь ли ты меня? Меня?

– Да! Очень…

– Зачем же ты отдал меня Реньельму?

– Затем, чтобы проверить, смогу ли жить без тебя.

– Значит, ты лгал, когда говорил, что я надоела тебе?

– Да, лгал!

– О, дьявол!

Она вынула из замка ключ, а он опустил жалюзи.

Когда дождливым сентябрьским вечером Фальк возвращался домой, то, выйдя на Грев-Магнигатан, он увидел, к своему удивлению, у себя в окне свет. Подойдя ближе и заглянув в комнату, он заметил на потолке тень, смутно напоминающую кого-то, кого он уже видел раньше, но кого именно, он никак не мог припомнить. Это была крайне жалкая фигура, а с близкого расстояния она казалась еще более жалкой. Фальк вошел в комнату – за его письменным столом сидел, опустив голову на руки, Струве. Мокрая от дождя одежда висела на нем как тряпка, по полу бежали ручейки воды, стекая в щели; его волосы космами свисали на лоб, а английские бакенбарды, всегда такие ухоженные, опускались как сталактиты на мокрый сюртук. Возле него на столе лежал черный цилиндр, прогнувшийся от собственной тяжести, словно оплакивал утраченную молодость – на нем был траурный креп.