Чтение онлайн

Рядом с ним бесконечно длинный, рыжий, безусый, румяный горнист Л.-Гв. Преображенского полка, моложавый стройный гигант, с пальцами, напряженно положенными на золотой горн.

Стали… Повернулся кругом барабанщик и четко скомандовал:

– Музыканты, барабанщики, горнисты, – смирно…

И стала тишина. Все поднялись с мест. Смирно стали Государь и его свита.

Крепко, резко прозвучала дробь и одинокий звук горна. Проиграли сигнал „на молитву“. И опять раздалась команда старого барабанщика:

– Музыканты, барабанщики и горнисты, на молитву. Шапки долой.

И снял Государь по этой команде фуражку, и напряженно стояли офицеры, и музыканты, и дамы… Всеобщее молчанье. Вдали, на протяжении семи верст от главного и авангардного лагерей, солдаты поротно пели „Отче наш“, и их пение сливалось в неясный молитвенный аккорд. От низин тянуло свежестью полей.

Чеканя слово за словом, говорил барабанщик в напряженном молчании Государевой свиты и офицеров: „Отче наш, Иже еси на небесех…“. Русский солдат, русский крестьянин читал молитву перед своим Государем, и Государь молился по этой молитве. „Но избави нас от лукавого… Аминь“. Не спеша надел фуражку барабанщик. Грянул отбой.

– Музыканты, барабанщики и горнисты, накройсь…

Государь надел фуражку и выступил вперед принимать рапорты фельдфебелей и вахмистров шефских рот, эскадронов и батарей.

Тихие сумерки спускались над Красносельским лагерем.

Так было на моей памяти… Так было на памяти моего отца… Мой дед смотрел, как вахмистр Л.-Гв. Казачьего полка, которым он командовал, рапортовал Государю Николаю Павловичу, мой прадед был на такой же зоре в присутствии Александра Благословенного.

Так было…

И была слава русская. Было Бородино и Париж, было покорение Кавказа, было завоевание Туркестана. Отбивались в тяжелую Японскую войну, дрались на полях Восточной Пруссии, в Галиции и на Карпатах.

И побеждали.

Были честными Императорскому Дому своему, и был белее снега Императорский штандарт…» [55] .

Император Николай II со свитой в лагере гвардейской пехотной части. Начало XX.

Конечно, парады, смотры, освящение знамен, вечерняя и утренняя зоря – это яркая, внешняя сторона такого многогранного события, как летний гвардейский лагерь. И все-таки гвардия выезжала именно на маневры. Поэтому стоит обратить внимание на ту суровую, трудную, рутинную деятельность, которой были заняты все – и солдаты, и офицеры – во время Красносельских лагерей.

Вторая половина XIX в. – время важных реформ в российской армии. В эти годы обучение теряет значительную часть формальности, от шагистики переходят к действительному обучению солдат и офицеров. И еще один необычный момент. Для среднестатистического (если можно так сказать) офицера гвардии обучение в Красносельских лагерях начиналось задолго до того как он становился собственно офицером. Юнкера военных училищ, пажеских корпусов сразу по прохождении начального обучения выходили в лагеря. Поэтому иногда офицер проводил в лагерях больше лет, чем служил в полку. Впрочем, это достаточно редкая история, так как старшие офицеры весьма часто и легко получали отпуска на время лагеря.

О занятиях юнкеров во время лагерей рассказывает П. Н. Краснов:

«Первые пять-шесть недель лагеря юнкера проводили на съемках. Младший курс производил полуинструментальную съемку в масштабе 100 саженей в дюйме, старший делал глазомерные съемки в разных масштабах и решал простые тактические задачи на местности: постановка бивака, сторожевое охранение, выбор позиции для обороны для батальона и пехотного полка, наступление и атака такой позиции и т. д. Младший курс был распределен на группы по двенадцати человек.

В группы назначали по алфавиту, и в них два рядом по списку стоящих юнкера делали одну съемку… Выдали нам тяжелые, неуклюжие красные деревянные ящики с алидадой – высотомером подполковника Максимовича – нашего „помпона“, по юнкерскому наименованию – „шар-манки“, мензулы на треногах (мензула – полевой чертежный столик, состоящий из планшета, штатива и скрепляющей их подставки. – В. П.), компасы, линейки, карандаши, резины, колья, цепи, колышки и вехи, и, сопровождаемые солдатами, несшими вехи с вениками и пучками соломы, ранним утром, мы пошли на наш участок. Нам досталось снимать от деревни Горской до вершины Дудергофа, до дачи Горна, и от Дудергофского озера до дороги, шедшей от Горской на Пикколово. Потом солдаты… разнесли и расставили по участку вехи, мы их, тщательно вымеривая углы и размеряя расстояния цепью, нанесли точками на бумагу, создавая триангуляцию. Так началась наша съемка. Работали мы самостоятельно. Вставали мы в пять часов утра и к семи были на участке… К двенадцати мы возвращались к обеду, а после обеда снова шли на участок.

Саперные работы в окрестностях Авангардного лагеря. Из альбома Николаевского военного училища

В ясные солнечные дни было удовольствие видеть, как на наклеенном на мензулу листе толстой ватманской бумаги постепенно оживала и воскресала местность, отражаясь на нем условными знаками, как в зеркале. Работали мы вольготно, не торопясь. Кругом, по полям везде были видны такие же съемщики, юнкера нашего и других училищ, пажи, Николаевцы-кавалеристы. Мы работали в белых рубашках без погон, подпоясанных алыми кручеными „кута-сами“, в непогоду в старых шинелях, то внакидку, то в рукава. Не слишком нарядный мы имели в них вид и особенно терялись перед кавалеристами в их щегольских сине-серых рейтузах с алым кантом, в чистеньких, в обтяжку, коротких собственных рубашках белоснежного полотна, с погонами с золотым галуном.

Еще одна часть обучения юнкеров – саперные работы. Одним из скучнейших и, по нашим понятиям, нелепейших занятий было определение расстояний до предметов по глазомеру. Тогда еще не было приборов, „линеек“ и прочего для облегчения определения расстояния, но на все требовался навык. Часть юнкеров, одетая в самое разнообразное обмундирование, кто в рубашке, кто в шинели, кто в мундире, разводилась версты на две от училища и становилась группами по два, по три человека в разных расстояниях, остальных юнкеров заставляли приглядываться к этим группам и определить в шагах, сколько до какой группы. Показания записывались, и потом сами мы проверяли себя, измеряя шагами расстояния до групп. Раз в неделю, в утренние часы, являлись в училище саперные унтер-офицеры, на подводах привозили колья, хворост, жерди, и мы в училищном овраге, сначала лежа, окапывались малыми нашими „линемановскими“ лопатами, потом ставили из жердей „профили“, вырывали рвы, насыпали брустверы, утрамбовывали бермы (площадки, идущие вдоль борта рвов, канав, траншей, пути или на самом откосе, устраиваются для уменьшения давления массы грунта на бока канавы. – В. П.) и банкеты (стрелковые ступени дополнительная насыпь или ступень с внутренней стороны слишком высокого для человека бруствера для размещения на ней стрелков, ведущих огонь поверх бруствера. – В. П.). Другие в это время плели плетни для одежды крутостей, устраивали туры, третьи рыли волчьи ямы, вбивали в них колья, делали засеки. Работа кипела. С непривычки к лопате юнкера натирали пузыри на ладонях, пачкались в земле, но были очень горды, когда вдруг в овраге вырисовывался какой-нибудь люнет или даже небольшой редут (люнет – открытое с тыла полевое или долговременное укрепление, состоявшее не менее чем из трех фасов: двух фланковых, или фланков, т. е. боковых фасов, прикрывающих фланги, и одного-двух напольных. Если подобное укрепление закрыто с тыла – это редут. – В. П.) совсем такой, какой мы чертили зимой в тетрадях. Это было творчество, и оно нас увлекало» [56] .

Система маневров была выстроена «снизу вверх» – от самых маленьких подразделений до общего сбора всех частей: ротные, батальонные учения сменялись дивизионными, корпусными, а в конце лагерей проводились Большие маневры. Самыми первыми проводились ротные учения юнкеров:

«Ротные ученья были строевые и тактические с обозначенным противником – „петрушкой“. На строевых учениях были те же, что и зимой, – ружейные приемы, тщательно отбиваемая „нога“, „печатание с носка“ так, чтобы Военное поле гудело от топота сотни пар ног. На тактические ученья – „петрушки“ – юнкера с шестами, на которых были прикреплены квадраты, зашитые кусками полотна: белыми – пехотные цели, алые – орудия, желтые – кавалерия, уходили версты на три от бараков – к Лабораторной роще, к деревне Арапаккози или за Кавелахтский хребет к деревням Гаргина и Раскино. Рота получала задачу, иногда выдавали и холостые патроны – патронов по шести на человека, и начиналось наступление. Высылались дозоры, устанавливалась связь, полурота рассыпалась цепью, другая оставалась в поддержке. Шли сначала шагом, потом перебежками, раздавались свистки и команды:

– Появились пехотные поддержки!

Взводные заливались свистками и командовали „огонь чаще“…

– Поддержки скрылись…

– Огонь редкий.

Вдруг появлялась против нас кавалерии, и мы смыкались в каре и обстреливали залпами показавшуюся желтую указку. Постепенно мы сближались с противником и наконец атаковали с бешеным криком „ура“.

Государева рота атаковала Арапаккози, сзади и справа слышен дикий рев „ура“ – это „извозчики“ атакуют Лабораторную рощу, слева, далеко у Кавелахт, и, точно „девчонки“, визгливо кричат атакующие третья и четвертая роты – то „девочки“ и „малина“ пошли в атаку на Кавелахты. Горнист играет: „Дан сигнал для гренадер!“. И „сбор“.