Чтение онлайн

– Бат-тальон, шаг-гом ар-рш!..

Сразу твердо ударили ногой и, не переводя дыхания, идем своим широким полуторааршинным шагом и по пыльному скату от Мурьела спускаемся к подножию Кирхгофа. Вся Кирхгофская гора перед нами. Далеко убежавшие вперед дозоры подходят к ее подошве. С Мурьельских высот вправо видна широкая равнина, покрытая лесами. Белеет мыза Тайцы, с дорогой из лиственниц и елей, видна зеленая веселая Орловская роща, и над небесными красивыми купами серебром блистают белые купола Гатчинского собора. Красота! Но мы не видим этой красоты. Горячий пот застилает нам глаза, дыхание прерывисто, и мы напряженно смотрим на вершину Кирхгофа, на Пасторский дом и кирху с двумя башнями. Дозоры бегом поднимаются к садам у пасторского дома. Они машут нам фуражками: „Скорее, скорее!..“.

– Бат-тальон, бегом!.. Ар-рш!..

Мерный частый топот. Мы бежим в ногу. Наше дыхание легко, мы спускаемся в лощину и с налета взбегаем на Кирхгофскую гору.

Вот и вершина. Без команды – мы знаем свою задачу – Государева рота рассыпается цепью, охватывает с обеих сторон кирху и кладбище и залегает по скату. Мы напряженно смотрим, что перед нами?..

Крутой обрыв горы. По нему копны скошенного сена, ниже болотистые луга, по ним порос мелкий кустарник, вдали ольховая роща, дальше Таицкий водопровод. Из ольховой рощи через луга идет полевая дорога – вероятный путь наступления противника. На ней – никого!

Часто дышат взволнованные бегом груди. Мы в белых рубашках – защитного цвета тогда и в помине не было, – но мы хорошо укрылись за кладбищенской низкой каменной оградой, в кустах, за копнами сена. Тихо, жарко, пусто. Сзади слышен мерный топот ног, наша вторая рота занимает гребень у деревни Пелгола. Вразнобой, не в ногу подходит батальон Константиновцев, их батальонный, полковник, командует густым басом, нарушая тишину:

– Батальон, по-ротно в две линии стройся!

На взлобке горы за киркой он дает направление ротам на гребень холмов у деревни Пеккоземяки.

А что же в самом деле – кавалерия?

Кавалерия посмотрела на карту: 8 верст, значит, пехота будет идти, считая с привалами, по четыре версты в час, два часа. Торопиться некуда. Шагом и в поводу… Не знали они, что против них юнкера… Эти восемь верст училища проскочили менее чем в час! Из ольховых рощ показались дозоры. Видны вороные кони. Конногренадеры спустились на луг. Нам видно, как вязнут в болоте их лошади. Как хочется открыть огонь, но еще далеко, до них около двух верст. Показалась голова колонны, медленно вытягивается из леса; она вся видна на ровном зеленом просторе лугов.

– Прямо, по кавалерии!.. Прицел 18001. Пальба ротою!..

Щелкают затворы винтовок, быстро вложены холостые патроны в коробку затвора. Р-ротта! Пли!..

Какой отчетливый сухой треск никем не сорванного залпа! Это – юнкерский залп!

Левее нас командует Язвин:

– Вторая рр-ота! Пли!..

Гребень Кирхгофской горы покрывается белыми дымами залпов. Конногренадеры скрываются в лесу. Они там спешиваются и бегут по болотистым лугам их стрелковые цепи. Мы встречаем частым огнем наших берданок.

Звонко по полям раздается сигнал старшего посредника „отбой“, потом „сбор начальников…“.

Мы „победили“…

<…>

Большие маневры

С первыми числами августа наступила холодная, дождливая, ненастная погода. Так полагалось. Когда маневры, почти всегда лили дожди и дули холодные ветры. Глинистая почва окрестностей Красного Села растворилась и поплыла, дороги стали непролазными, болота набухли водой. К нашему полку военных училищ прибыла рота юнкеров Николаевского Инженерного училища, отбывавшая лагери в Усть-Ижоре вместе с другими инженерными войсками. Наш полк выступил ранним августовским утром на большие маневры и растворился в море Гвардейской пехоты. Мы ничего не знали о цели и смысле маневров. У нас не было карт. Нам некому и некогда было объяснить наши задачи, и все больше маневры свились в длинный свиток бесконечных и очень тяжелых маршей и ночлегов в мокрых палатках на мокром поле бивака. Сначала нас разводили, чтобы дать сторонам нужное удаление друг от друга, потом мы сходились с частными авангардными боями, чтобы завершить все генеральным сражением вблизи военного поля.

Мы не знали, когда кончатся маневры, но знали, что кончатся они подле военного поля и что после маневров на поле будет Высочайший смотр всем войскам Красносельского лагеря и после смотра производство юнкеров в офицеры. Блуждая по полям и лесам, мы все ожидали, когда увидим где-нибудь вдали темные шапки Дудергофа и Кирхгофа и станем выходить на военное поле.

Мы вставали со светом, в четыре часа утра. Бивачное поле курилось сырыми дождевыми туманами. Мы вылезали из низких палаток, где за ночь угрелись животным теплом, и разбирали их. Мы стаскивали солому, на которой спали, зажигали ее и сходились у этих костров и грели подле них застывшее за ночь тело, сушили непросохшие рубашки и шинели. С края бивака у речки дымили кухонные костры. Училищная прислуга кипятила в чайниках воду для сбитня, мы стояли подле и пили из кружек сбитень и жадно ели булки, а чаще ломти черного хлеба с куском холодного вареного мяса. Потом мы начищали котелки песком и катали шинели, заправляли палаточное полотнище, полустойку и колья, укручивали палаточной веревкой и строились. Над нами низкое серое небо, сумрачно и кисло, по-осеннему неприютно в полях. Холодный частый дождь сыплет косыми струями. Намокшая скатка тяжело давит плечо, растирает в кровь. Набухшие, у многих сбитые сапоги через мокрую портянку мнут ногу и больно ступить первые шаги. Мы вытягиваемся в колонну. Если шли по грунтовой раскисшей дороге, то разрешалось идти не в ногу, но как только выходили на шоссе, сейчас же подтягивали приклады, кто-нибудь из офицеров „подсчитает“ ногу, и мы шли в ногу широким юнкерским шагом. Тогда „на ремень“ не носили: ружейный ремень был только для украшения, а не для носки, мы несли ружье на плече и по команде перекладывали иногда ружья „на правое плечо“…

А как-то раз мы вошли в колонну авангарда вместе с Атаманским полком. Кавалерия должна была идти на версту впереди нас. Взял полк рысью удаление и пошел шагом. Оглянулся командир полка – наш батальон „на хвосте“ полка, полк пошел рысью. Прошел версты две и снова пошел шагом. Мы шли по шоссе к Царскому Селу. Опять командир полка оглянулся и видит: батальон снова у него „на хвосте“. Тогда генерал… подъехал к командиру батальона и опросил:

– Сколько верст вы делаете в час? Я переменными аллюрами не могу уйти от вас.

– Когда юнкера идут по шоссе – то делают не менее семи верст в час…

– Однако тогда мне придется идти почти все время рысью, чтобы уйти от вас.

Но он так и не ушел. Когда подходили к биваку у Царского Села, наш батальон входил на бивак почти одновременно с полком.

Мы шли часами, делая положенные привалы. Переходы иногда были очень большими. Мы делали по 35–40 верст в день. Мы не высыпались, намокли, устали до последней степени, мы были голодны. Мы доходили до полного одурения. Пригреет вдруг прорвавшееся между туч солнце, идешь в рядах и спишь с открытыми глазами, спишь по-настоящему, даже и сны видишь. Толкнет кто-нибудь из соседей, или сам споткнешься о камень, и с удивлением не узнаешь, где же идешь? Когда засыпал – шли полями, теперь сосновый лес кругом. Как море, шумят вековые сосны. В лесу чухонская бедная деревушка.

– Стой! Составь! Вольно, оправиться!

Все сейчас же ложатся на мокрый мох, на мокрые кусты черники, под пахнущие смолою сосновые ветви и засыпают мгновенным сном, чтобы через десять минут внезапно по команде „встать“ проснуться и стать за ружейными козлами. И не соображаешь: „Кто мы?.. Где мы?.. Когда все это кончится?“.

– В ружье!.. Равняйсь!.. Ружья вольно!.. Шагом марш!..

Я бодрился сколько мог. В ногу – так с носка. Не в ногу, так с поднятой головой и круто подобранной винтовкой. Отсталых у нас не было. Это было не принято. Считалось позором. Свои же товарищи засмеяли бы того, кто отстанет.

– Баба! Нюни распустил!.. Маменькин сынок! Таких в детской колясочке няне возить! Павловская институтка! Роту позорите!..

Ну и тянулись.

Жаль было смотреть на юнкеров Инженерного училища. Мы были втянуты в ходьбу – им такие переходы были не под силу. Все больше их наполняло свою и нашу лазаретные линейки, и много тянулось за их ротою чухонских нанятых таратаек с ослабевшими юнкерами.

Но тяжелее всего были ночлеги. Часам к шести мы становились на бивак. Сейчас же с математическою точностью – за этим следили портупей-юнкера – разбивали бивак, в струнку провешивали стойки палаток, натягивали полотнища. Нам подвозили по снопу соломы для подстилки, мы разувались, раздевались и, если не было дождя, развешивали рубашки на просушку. Теперь бы поесть горячего. Походных кухонь тогда еще не знали, они появились два года спустя, и за нами на обывательских крестьянских подводах возили тяжелые медные котлы. Подводы с котлами почти всегда застревали где-нибудь в дороге, артельщик не мог вовремя получить мяса, в сырую ненастную погоду прислуга долго не могла развести костры, и очень часто обед поспевал лишь часам к двум ночи, когда юнкера, угревшись друг подле друга, закутавшись с головою в мокрую шинель, спали крепким сном.