Чтение онлайн

Заглушая пение, гремит навстречу пехотный оркестр. Гулко бьет турецкий барабан, бодро поют трубы и валторны – Лейб-Гвардии Финляндский полк, рота за ротой, всеми шестнадцатью ротами вытягивается в отделенной колонне на поле. Как подобраны круто у них винтовки!.. Так ли носим их мы? Загорелые, черноусые молодцы широким машистым шагом идут мимо нашей линейки. Темные фуражки с черным околышем лихо сдвинуты набекрень, реют зеленые флажки жалонеров, за каждой ротой идут фельдфебели с рукавами, расшитыми золотыми и серебряными шевронами. На груди Георгиевские кресты за Горный Дубняк, за Плевну, за переход через Балканы – они знают то, чего мы еще не знаем. И за каждой ротой с деловым видом идет собака. Эти солдатские Шарики, Барбосы, Кабыздохи удивляли всех своею верностью роте и исполнительностью выхода на ученья.

Пахнет дегтярной смазкой сапог, пахнет кожей, махоркой, хотя никто и не курит, крепко пахнет солдатом. Не знаю – военная ли косточка во мне, как однажды сказал про меня преподаватель естественной истории в корпусе, но мне этот крепкий солдатский дух не противен, но приятен.

Полк идет так легко, будто невидимая сила несет эти две тысячи человек на опустевшее военное поле. Полк прошел овраг, построил резервный порядок – передние батальоны стали поротно в две линии, и широко раскинулись цепи… Под вечер я снова под грибом на передней линейке. Потянуло вечерней прохладой. Финляндцы проходят обратно с песнями, и звучит, звучит в ушах:

Эту песню сменяет такая же о турецкой войне:

В третьем батальоне пели свою финляндскую:

А четвертый пел полковую песню:

И пока не улеглась поднятая полком пыль, все слышал я торжественный напев и величавые слова полковой песни. Уже кричат по линейкам дневальные от дежурного по Авангардному лагерю:

– Деж-журным, дневальным, кар-раульным одеть шинели в рукавы…

И я кричу, надрываюсь от крика, хотя вот он, шагах в ста стоит, мой сосед, дневальный второй роты. На караульной площадке горнист играет повестку к зоре. С шумным говором выстраиваются на линейке наша и вторая роты. Юнкера в шинелях без ремней. Взводные стоят против своих взводов.

– Рота, равняйсь… Рота, смир-рно!

В вечерней тишине отчетливо слышно, как вызывает по фамилиям фельдфебель и как ему отвечают юнкера.

…Запели певучую, красивую кавалерийскую зорю трубачи в артиллерии и кавалерии, и, перебивая ее, затрубил горнист трескучую пехотную зорю: „Та-та-таратата… тати… та-та… та-та-ра-та-та“.

– На молитву! Шапки долой!

День кончен. Свежая северная ночь спускается над Красносельским лагерем.

<…>

Военное поле ночью

Еще долго горит алым полымем румяная заря за Лабораторной рощей. Вытягивается в узкую полосу, становится краснее и погасает задвигаемая лиловыми длинными тучами. Становится совсем темно. В бараках затихли, уснули юнкера. Неподвижно стоит часовой у знамени – не шелохнется. Где-то далеко идет воз и долго слышно, как скрипят плохо смазанные колеса, и веет оттуда запахом свежего душистого сена.

Сильно вызвездило. Широким котлом раскинулись семь звезд Большой Медведицы, и над самым Красным Селом ярко блестит наша родная Полярная звезда. Алмазами играют пучком собравшиеся веселые звездочки Плеяд… Глаз ищет Марса и Венеру. Венера уже ушла за горизонт. Марс горит алым пламенем. На военном поле ночная тишина. Низкий туман ползет из оврага. Белесыми волнами он постепенно заливает военное поле. Вправо чуть мигают редкие желтые огни фонарей у полковых гауптвахт. Впереди сумрак и серые волны тумана.

Батарея на маневрах. Красное Село, 2 августа 1913 г.

В эти ночные часы призраки двухвековой солдатской службы наполняют военное поле. Нижегородские драгуны Петра Великого встают из забытых, осыпавшихся, безкрестных могил и галопом скачут по военному полю. Рейтары и карабинеры Елизаветы, Екатерининские кирасиры „Наследника Павла“ с Паниным во главе, гусары Александра I несутся белыми видениями по полю. И мерно шагает с Семеновскою ротою маленький Суворов… Ходят волны тумана. Реют в них призрачные знамена с Императорскими орлами. Ночною таинственною жизнью призраков живет военное поле… Меня подменили, и, отдохнув в бараке, я снова заступил на линейку. Все поле было в белом тумане. Оно было точно уснувшее под утро спокойное море. Еще было темно, но ночь уже прошла. В темноте стучали колеса, тяжелые подводы ехали в туман – артиллерия везла на полигон мишени. За подводами шли солдаты. Они хриплыми утренними голосами говорили о чем-то. Попыхивали в тумане папиросы-крученки. Потом еще в темноте долго двигалась, погромыхивая металлическим стуком, батарея, и, когда стало светать, гулко и громко, будя день, ударила пушка на полигоне.

И пошла, перекатываясь эхом, отражаясь о скаты Дудергофа, артиллерийская учебная стрельба.

Горнист на гауптвахте играл повестку.

Все больше и слышнее становились голоса в бараке. В кавалерийском училище красиво играла труба утреннюю зорю. Ей отвечали из конюшен лошади дружным ржанием. От барака потянулась длинная, еще не яркая тень. Солнце взошло.

Лагерный день наступил» [67] .

Завершив описание всей разнообразной деятельности солдат и офицеров на маневрах, стоит заглянуть «внутрь» лагеря, познакомиться с бытом, увлечениями, жизнью тех людей, что составили славу Российской гвардии. Нужно отметить, что историки последние годы все больше и больше обращаются к бытовым картинам, справедливо считая, что войны, социальные конфликты, смена властителей – это далеко не вся история. Эта сфера новых интересов получила название «истории повседневности». В ней, в этой, казалось бы, обычной человеческой жизни, как в зеркале, отражаются тенденции развития всего государства. А иногда «снизу», из быта, из стратегий успеха или выживания конкретного человека или группы людей вырастают значимые социальные явления – революции, контрреволюции, общественные движения. Поэтому, несомненно, нам стоит обратиться к быту и жизни гвардейского лагеря, тем более что воспоминания, оставленные участниками маневров, в большей части посвящены именно им и предоставляют много материала для размышлений и наблюдений. Именно по такой схеме – сначала фрагмент воспоминаний, а потом комментарии к нему, мы и построим наш рассказ о быте красносельских лагерей.

Офицеры императорской конной гвардии за игрой в карты во время маневров в Красном Селе в 1912 г.

Яркое описание быта пажеского корпуса в лагере оставил О. А. Хазин:

«Мы жили дружно со всеми училищами, за исключением Павловского пехотного. Со времен давным-давно забытых, антагонизм между пажами и павлонами традиционно передавался из поколения в поколение. Они нас презрительно называли „пижами“ и „шаркунами“, а мы их „павло-нами“ и другими менее благозвучными именами. Их было 600–700 человек, нас всего 60–70. Физическая сила явно была на их стороне и, пользуясь ею, они часто притесняли нас. Много было столкновений с павлонами, и главной ареной этих столкновений являлось Дудергофское озеро. Если во время катания в нашей единственной лодке мы не были начеку, то могли быть уверены, что она очень быстро будет окружена многочисленными лодками павлонов и перевернута в воду со всеми сидящими в ней пажами. Мы мстили их грубой силе как могли. Павлоны, идя на стрельбище, должны были пересечь парадную линейку у нашего барака и пройти по дороге, отделяющей нас от Лейб-гвардии Финляндского полка. Как только раздавался крик дневального: „Павлонов несут!“, мы были готовы к их встрече. Если они шли под командой офицера, то – увы, для нас все проходило спокойно. Если же офицера не было, то мы вооружались всевозможными причудливыми медицинскими аппаратами, в том числе огромным, специально для этого заготовленным пульверизатором. Пропустив павлонов через переднюю линейку, мы, предшествуя и следуя за ними, „дезинфекцировали“ какой-то невероятно плохо пахнущей жидкостью дорогу их прохождения. Великолепно дисциплинированные и во всех отношениях блестящие павлоны, свято сохраняя неприкосновенность своего строя, ничем не могли реагировать против наших выходок, и только их озлобленные взгляды высказывали их душевное состояние.

Когда наши отношения с павлонами обострялись настолько, что рисковали вылиться наружу и впутать в наши „семейные дела“ начальство, мы взаимно искали исхода к успокоению темпераментов. Таков был случай во время инструментальных съемок в 1912 г. Павлоны стали вытаскивать наши триангуляционные вехи и переставлять их на другие места. Мы, конечно, не остались в долгу и последовали их примеру. Такое положение вещей не могло продолжаться, так как оно лишало возможности как нас, так и павлонов продолжать съемки и отозвалось бы весьма плачевно на наших учебных успехах. Инцидент, к счастью для обеих сторон, был скоро улажен. Наш фельдфебель Безобразов и фельдфебель павлонов встретились где-то на нейтральной почве и пришли к соглашению, по которому павлоны обещали сохранять неприкосновенность наших вех, а мы, со своей стороны, обещали не „дезинфекцировать“ дороги при их прохождении мимо нашего барака. Компромисс этот строго сохранялся, но это не мешало тому, что потопление нашей лодки продолжалось, как и раньше, а мы вместо „дезинфекции“ нашли много других каверз, чтобы изводить павлонов. Так, например, мы завели огромные монокли на широких желтых лентах, подзорные трубы и бинокли не меньших размеров (приобретенные у Пето на Караванной), через которые мы свысока смотрели на павлонов при их прохождении мимо нашего барака. К сожалению, некоторые из наших каверз были лишены остроумия и иногда выходили из рамок приличия. Подчеркну, что наш антагонизм с павлонами был основан на традиционных, а не на личных чувствах, и являлся исключительно „групповой“, а не стихийной необходимостью. Единичных павлонов мы не затрагивали, так же как и они не затрагивали единичных пажей. Юнкер Павловского училища производящий, например, съемки на нашем лагерном участке, считался нашим гостем, и мы всегда приглашали его как в наш барак, так и к нашему обеду или завтраку.

Во время съемок мы пользовались довольно большой свободой. После утренней молитвы и переклички мы собирались в столовой для раннего завтрака. Со дня выступления в лагерь казна отпускала нам только чай, кофе, какао, сахар и по одному горячему блюду к обеду и завтраку. Поэтому нам представлялась возможность официально дополнять наш скудный казенный рацион собственными средствами. Каждый класс разбивался по собственному выбору на артели человек по 10–12 в каждой. Из этого числа каждая артель выбирала своего заведующего, обязанности которого заключались в снабжении нас всевозможными кулинарными деликатесами. Каждая артель старалась превзойти другую в тонкостях своих гастрономических вкусов, и потому при месячных расчетах наш пай намного превышал заранее установленную плату в 15–20 руб. в месяц. Для удобства в этих случаях мы забывали наши неограниченные аппетиты и капризные требования и, ни чем не стесняясь, обвиняли заведывающего артелью в его хозяйственных неспособностях. Последнему ничего другого не оставалось делать, как покрыть из собственного кармана недоимку или, во всяком случае, часть ее. Это было необходимой лептой за „честь“ быть нашим артельщиком. Ввиду этого своеобразного положения, последние выбирались только из имущих и из таких, которые не очень сопротивлялись остальным членам артели.