Чтение онлайн

Почему именно прокурор Коко?

Он — символ роли, которую берет на себя судебная власть. А вот и нарушенное обещание, когда мы освободили судью Сосси. Коко пообещал по телевидению пересмотреть положение заключенных «XXII октября» сразу после освобождения Сосси. Но как только мы освободили Сосси, он дал понять, что даже не думает об этом. Мы согласились на посредничество, а он ответил обманом.

На этот раз вы не предлагаете никакого посредничества.

Нет, когда приходит смерть, это конец всякому посредничеству. Мы отвечаем на решение государства уничтожить нас. Это его выбор, его больше нельзя избежать. И мы не хотим его избегать, мы будем идти против него на полной скорости. Первой будет Коко.

И два человека из эскорта.

Невозможно пощадить вооруженного агента во время акции, это не вопрос жестокости по отношению к тому, кто не участвует. Как правило, избежать этого просто невозможно. Я могу только сказать, что мы тысячу раз рассуждали, прежде чем сочли кровавую акцию необходимой, тысячу и один раз, прежде чем пришли к выводу, что альтернативы нет. В тот раз, как только решение было принято, оперативная фаза была долгой и подготовленной до мельчайших деталей: выбор места встречи с Коко, техника контроля района, находящегося в центре Генуи, момент, когда эскорт был сокращен до двух агентов, оставив патрули карабинеров, которые обычно его сопровождают.

Из благоразумия или чтобы пощадить их?

Хотите верьте, хотите нет, но мы никогда не принимали беспринципных решений, когда речь шла о жизни или смерти. У нас не было причин бить ни патрули, ни эскорт. Если есть возможность, стараешься уменьшить кровопролитие.

Кто принимает решение об имени Коко?

Это имя, которое циркулирует среди всех, даже не произнося его. Это даже тревожило нас, и сегодня это кажется странным, но в то время люди рассуждали точно так же и легко приходили к тем же выводам. Организация должна была знать, что готовится другая, более рискованная, более жестокая акция, а не одна из многих. Единственное, чего Исполнительный комитет не сообщил, так это название: место и лицо держались в секрете. Но, опять же, для акции, которая проводится в связи с судебными процессами и заключенными, Коко приходит на ум всем. Даже товарищи в тюрьме, которые говорят нам, что фигура, против которой будет направлена акция, — это он. Как я уже сказал, нас это беспокоит: если цель настолько очевидна, что приходит в голову любому, то даже полиция может добраться до нее. И нас беспокоит неосторожность товарищей в тюрьме: канал, который они использовали, один из самых безопасных, но он внешний по отношению к «Красным бригадам», невольная утечка может привести к катастрофе.

Разве вы обычно не советуетесь с тюрьмой?

Это было бы самоубийством, как для нас, так и для них, чтобы товарищи в тюрьме решали вопрос об именах. Это необходимо: максимум политических дискуссий, ноль оперативных указаний. Но к этому времени акция против Коко уже практически началась, оставалось только привести ее в исполнение и надеяться, что не будет промахов.

Нападение произошло через год после смерти Мары. Вы выбрали эту дату, чтобы почтить ее память, как было написано в заявлении?

Мы были вынуждены отложить первую дату, потому что Коко уехал на конференцию, кажется, в Бари. Туринский процесс давил, из тюрьмы настаивали: перенесите. Мы начали действовать через пятнадцать дней, как только Коко вернулся в Геную. Это очень тяжелый политический удар, он ощущается в полной мере. И бесполезность конвоя перед лицом партизанского нападения поражает. Мы сожгли за собой все мосты, но противнику есть о чем беспокоиться. Символическая сила наших действий перешла все границы и нарушила все табу. На суде в Турине товарищи ввели в действие отказ от суда, это разрыв. И процедура изменена, суд проходит без присутствия обвиняемого: посредническая роль судебной власти пропущена. Конфликт становится тотальным, окончательным.

Эта тактика была решена в Турине?

Да, товарищами на суде. Но я не хотел бы создавать никаких недоразумений, организация ни на минуту не колеблется, чтобы сделать эту линию своей собственной, и она будет придерживаться ее непрерывно на протяжении всего бесконечного судебного процесса. У тех, кого арестовали первыми, было, так сказать, «нормальное» отношение к испытаниям, но наши испытания вскоре стали особенными. Не пройти испытание — значит преобразить его, вывернуть наизнанку, как перчатку. Не то чтобы это было легко. Помимо отказа от слушаний в зале суда, мы не знали, как это сделать.

Отказ от слушаний означал отказ от того, чтобы твое дело было услышано на улице.

Снаружи велась партизанская война. Этому соответствовал отказ от механизма суда. Достаточно было заявить о действиях в зале суда, чтобы наша позиция диаметрально изменилась: из обвиняемых мы превратились в обвинителей.

Но не делаете ли вы себя снова непонятными для большинства людей? Выбор в пользу убийства заставляет отступить даже тех, кто мог бы сочувствовать, не будучи авангардом. Снаружи происходит знаменитое наступление левых, которое, как вы сказали, поражает вас. Почему же тогда вы обращаетесь к убийству?

Потому что в этот момент речь идет не о переговорах, а о забастовке. На всех маршах 76-го и 77-го годов одним из самых кричащих лозунгов был «Коко, Коко, этого еще слишком мало»: в знаменитой магме движения это действие прошло. Возможно, только ее радикальность и больше ничего, потому что смысл акции не в том, чтобы быть более или менее кровавой, а в противоречии, которое ей удается вскрыть. Позже я пойму, что до определенного момента ты контролируешь ход операции, выбираешь уровень конфронтации и можешь предложить посредничество. После этого решающим становится выбор противника. Война, как и любовь, ведется пополам.

Вокруг большого процесса вы умножаете кровь. Когда суд возобновляется в апреле 1977 года, вы убиваете адвоката Кроче, затем бьете журналистов, раните Монтанелли, затем Эмилио Росси, убиваете Казалегно? Почему? И почему одни ранены, а другие убиты?

Ранения и убийства: такое положение вещей непонятно и неприемлемо. Я пытаюсь объяснить: у нас не гражданская война, партизанская война не измеряется количеством жертв. Она должна агитировать содержание и агрегировать силу, которая затем развернется в долгосрочной перспективе. Мы принимаем революционное насилие, трагедию погибших, страдания от ран на плоти и рваных ран в душе, но как обязательный путь к переменам, которые мы не будем определять в терминах путей и времени. Только позже мы узнаем, что есть склон, по которому неизбежно катится вооруженная борьба, и в значительной степени он не зависит от решений, которые мы можем принимать время от времени. Но вначале мы думаем, что от нас будет зависеть только измерение ударов, а значит, и применение оружия на двух уровнях. Каждое наше действие символично, оно действует на уровне политических образов и репрезентаций. Мы думаем, что возможно опосредованное использование оружия. Возможно, это звучит цинично, но мы считаем, что контролируем сообщение, градуируя нанесенную рану.

Почему вы используете термин «опосредованное», какое опосредование происходит, когда в игру вступает оружие?

Это произвольная абстракция, но не беспочвенная. В политических и социальных конфликтах существует своего рода неписаный моральный кодекс, который оценивает вину и ответственность. Это здравый смысл, популярное представление о справедливости. Оно может быть ошибочным, но именно его мы принимаем за критерий.