Чтение онлайн

Обычно я со всеми общаюсь по имени, если только не понимаю, что мой собеседник ценит формальности. Это не тот случай. Ситуация не формальная.

Разве здесь нет письменного стола?

Нет, здесь нет места для нормального стола. Это тесная комната, она не предназначена для колясок. Мы знаем, что вынуждаем Моро испытывать большие неудобства, но мы также знаем, что в краткосрочной перспективе это терпимо, это не те вещи, которые важны для того, кто находится в изоляции. Насколько мы можем, мы даем Моро все, что он просит или в чем, по нашему мнению, он нуждается: мы относимся к нему в этом лучше, чем к себе. Это не повод для хвастовства: если мы берем на себя право держать, даже на короткое время, человека, изолированного в неволе, мы обязаны относиться к нему как к самому дорогому человеку на свете. К какому бы выбору мы в итоге ни пришли. Это правило, от которого мы никогда не отступали.

Моро много пишет, очень много, как он это делает там?

Да, очень много. Он очень редко встает со своей койки, он всегда лежит или сидит. Он читает и пишет с подушками за спиной. Он носит спортивный костюм, который мы ему купили, и сменную одежду. У него много бумаги, он все время пишет. Кроме бесед со мной — я отказываюсь называть их допросами, инквизиция не моя сильная сторона: после второго вопроса я спорю, кого мне допрашивать, и в итоге он знает обо мне больше, чем я о нем, — Моро ничего не делает, только пишет. Он заполнил множество бумаг.

Давайте сделаем шаг назад. Почему дом был куплен Брагетти?

Лаура — товарищ движения, но она не очень известна, для полиции она — один из тысяч товарищей римского движения. Она работает, у нее постоянная работа в импортно-экспортной фирме. Она заслуживает доверия как жилец этого дома. Поскольку она молода и красива, мы даем ей парня. Парня с проживанием. Знаменитый Альтобелли.

Кем он был на самом деле?

Понятно, что вы спрашиваете, хотя знаете, что я не скажу. Имя этого компаньона ни на йоту не изменит того, что произошло, но если бы я сказал, это изменило бы его существование: вынесло бы ему пожизненный приговор. Я считаю, что пришло время вытащить всех товарищей из тюрьмы, а не посылать туда кого-то еще». Альтобелли — товарищ по движению, он достаточно опытен, чтобы выдержать такую ситуацию, достаточно прикрыт, чтобы не быть в розыске.

Инженер Альтобелли — это вымышленная фамилия. Помните ли вы вымышленную фамилию?

Возможно, не совсем понятно, что такое фиктивная личность в сокрытии. Вы знаете и используете данные своих поддельных документов только тогда, когда вам нужно их кому-то показать. Не знаю, при подписании контракта или, что бывает чаще и вызывает нутряной страх, при проверке ментами. Для других товарищей не имеет значения, какое имя написано на этих документах, они никогда не назовут тебя по этому имени.

Присутствовал ли Альтобелли при покупке квартиры?

Переговоры и покупку квартиры вела Лаура. В итоге база получилась идеальной: снаружи она выглядит как квартира, в которой живут два молодых человека, которые работают, очень респектабельная, очень мелкобуржуазная пара. Лаура грозна, она умеет сочетать правила конспирации с манерой заботиться о людях, что привлекает к ней симпатии повсюду. На улице Монтальчини она заботится о пожилой даме, живущей этажом выше, ходит за покупками для нее, иногда они вместе пьют чай. Лаура и ее парень — единственные люди, которых видят другие жильцы во время похищения. Просперо, меня и, конечно, Моро никто не видит. Галлинари никогда не выходит из квартиры, он призрак, как и Моро: никто не может представить, что они там. Что касается меня, курсирующего туда-сюда между этой базой и Исполнительным комитетом, то я вхожу и выхожу в такое время, которое позволяет мне не быть замеченным.

Что вы первым делом говорите заключенному, как только приводите его в бокс?

Он говорит это, когда видит красный флаг с пятиконечной звездой на стене за кроватью: «А, это ты, я так и думал». Флаг — это обязательный ритуал: мы должны сфотографировать его на его фоне, чтобы отправить в газеты, как обычно, с первым коммюнике.

И первое, что вы ему говорите?

Я спрашиваю, как он. Я вижу, что он не ранен, но мне нужно знать, нет ли у него какого-нибудь заболевания, которое требует особого лечения. Это очень важно: больному сердцем или диабетику нужна диета и необходимые лекарства. Он отвечает, что с ним все в порядке и что он не страдает никаким особым заболеванием. Он еще не отошел от шока, но нас уже двое. Я один из самых старых участников боевых действий, но я так и не смог привыкнуть ни к страху, ни к рваным моментам, подобным тому, что произошел на улице Фани. Я знаю, что разговор об обычных вещах помогает вернуть спокойствие, я спрашиваю его, что он ест, он отвечает, что ест мало мяса, немного сыра, много овощей. Супы — постоянная составляющая его рациона, он их любит, и мы удовлетворяем его без труда. Он ест с аппетитом, но мало. Он спрашивает меня, нашел ли я его лекарства, в одной из двух сумок их много, я даю их ему экономно, на самом деле мне показалось, что они ему не очень нужны, это была небольшая мания. В кармане пальто у него фляжка с виски, я спрашиваю его, зачем, потому что он не похож на алкоголика. Он говорит, что ему это нужно от низкого давления: но ему это никогда не понадобится, и он никогда не попросит об этом. Правда в том, что физически он в порядке. Однажды мы разговариваем об этом, и он, криво улыбаясь, говорит мне, что эта ситуация полезна для его здоровья: он страдает от болезни глаз, дневной свет создает для него трудности, он может регулировать интенсивность освещения там, и, как он говорит мне, он никогда не видел так хорошо, как сейчас. Интересно, была ли в его словах метафора?

Как он обеспечивает личную чистоту?

При необходимости ему выдают тазики.

Он никогда не ходил?

Нет. Он встает, разминает ноги, но дальше этого он никогда не двигался. Мы не можем себе этого позволить, а он, видите ли, никогда не просит. То немногое, что он просит, ему дают. Он очень бережливый человек. Он придерживается того графика, который хочет, потому что кроме тех моментов, когда я был там и мы обсуждали, ему не к чему приспосабливаться: как я уже сказал, он много пишет.

Допрос, назовем это так, когда он начался?

Не сразу. Сначала я должен написать коммюнике, а я все еще не отдышался, я весь в поту, сердце подскочило к горлу. Мне нужно некоторое время ни о чем не думать: такая операция разрушает тебя и физически, ты чувствуешь это, как только спадает напряжение.

Вы там записываете?

Да, я не должен отпустить себя. Я концентрируюсь на листовке, содержание уже обсуждалось с Исполнительным комитетом, у меня в голове есть проект. Я записываю текст, понимаю, что он немного сумбурный, но мы должны сразу заявить об акции и охарактеризовать ее, иначе придется гнаться за чужими интерпретациями. Короче говоря, я пишу коммюнике, оно не очень хорошо, я даже чувствую себя немного гротескно, когда раскладываю его там, на кухне, но если в таких трагедиях не удается снизить себя, теряется ощущение реальности. Я передаю коммюнике Моруччи вместе с фотографией Моро и флагом на заднем плане. Мы решили, что именно Моруччи будет передавать коммюнике прессе.

Вы импровизировали форму в то время?

Это императивное правило: коммюнике об акциях пишутся только тогда, когда акция уже состоялась. Однажды, в Милане, полиция нашла в базе заявление об акции, которая должна была состояться через два дня: мало того, что все пошло прахом, так нам еще пришлось управлять акцией, которая не была проведена. С тех пор мы ничего не писали раньше; естественно, содержание всегда согласовывалось с руководством. В этом первом коммюнике не о чем думать: это «весенняя кампания», это операция Моро, самая важная из вооруженных акций, которые мы распространим по всей стране. Исполнительная власть собирается постоянно, чтобы наблюдать и решать, что делать в данный момент.