Чтение онлайн

— Православные! — стремясь перекрыть гомон, крикнул Гашек.

Сразу стало тихо. Все ждали, глядя на него. Гашек спокойно, словно ничего не произошло, спросил:

— Неужели так трудно вымыть полы, привести помещение в порядок?

— И только? — раздался чей-то звонкий голосок.

— Не больше. Смею вас уверить. Разве многоуважаемая настоятельница не говорила вам об этом? — И он повернулся к ней, широко улыбнувшись. Та тут же опустила голову.

— Ай, ай, ай, какая забывчивость… В казармах после уборки разместятся красноармейцы. Не возражаете?

Необычную картину наблюдали, вскоре горожане. По улицам в сопровождении Гашека и двух красноармейцев шла толпа монахинь по направлению к старым казармам.

С легкой руки помощника коменданта монастырских девиц стали довольно часто привлекать к уборке различных помещений. Правда, иной раз игуменья пыталась отказываться от «трудовой повинности».

Понадобилось, например, срочно убрать помещения, которые должен был занять штаб Пятой армии. Гашек пишет:

«В монастырь. Гр. игуменье. Предлагаю Вам выслать немедленно 30 монашек для уборки помещений штаба 5-ой Армии в дом Волжско-Камского Банка по Советской ул.»

А игуменья на обороте предписания старой дрожащей рукой начертала: «Выслать для уборки некова сестер дома нет. Отправлено 10 фун. восковых свечек. Деньги не получены».

— Ах, старая бестия, опять хитрит, свечками хочет отделаться, — проговорил Гашек, прочитав ответ. — Забыла, видно, нашу беседу. Придется повторить.

Настойчивость Гашека заставляла настоятельницу выполнять-таки все указания комендатуры. Как-то поступило заявление: «Руководители Московских детских колоний № 3 и № 6 просят т. коменданта разрешить пользоваться работами монахинь Женского Бугульмицского монастыря в течение всей недели, т. е. от 10 ноября до 17 ноября нового стиля включительно. В течение указанной недели просим не отзывать монахинь на другие какие-либо работы, т. к. нужно будет много пошить, заштопать, вымыть для детей перед отъездом в Москву».

И комендатура оказывала помощь. Словом, «святые» в самом деле служили революции. Но зато с какой ненавистью, беспощадностью относился Гашек к тем служителям культа, которые выступали против Советской власти.

У одного попа-контрреволюционера при обыске были найдены пулемет и несколько бомб. Сначала он ершился, кричал. Привели к Гашеку.

— Кто вас обидел, батюшка? — ласково, точно ребенка, спросил Гашек. Конвоиры переглянулись: «С чего это он с ним так?»

Поп, не почувствовав подвоха, сердито проговорил:

— Нечего мне говорить с вами, христопродавцами. Будьте прокляты. Ни одного слова не услышите. Хоть тело мое терзайте.

— Вон как. Что же вы, батюшка, священное писание нарушаете? Разве запамятовали? «Должно повиноваться власти не за страх, а за совесть». А вы? Господь, он всевидящий и всеслышащий. Не простит прегрешений.

— Не кощунствуй, антихрист, — огрызнулся поп.

— Как можно, — извиняющимся тоном ответил Гашек. И затем в том же духе:

— Впрочем, когда расстреляют, на том свете узнаете. Вспомните тогда меня.

Поп с тревогой посмотрел на Гашека. А тот продолжал:

— Что, не нравится? Ведь вы, как истинный христианин, не должны терять веры в лучшее. Беспредельно милосердие божие.

— Время милосердия прошло, — отрезал поп, — наступило время гибели.

— Так обратите взоры ваши к небесам, — в тон ему ответил Гашек, — и мир снизойдет в вашу душу.

Поп неожиданно всхлипнул. Гашек, точно не заметив, вдохновенно продолжал:

— К тому же, кому не ведомо, что мертвые да воскреснут. Здесь все тленно и недолговечно. Один господь вечен.

Батюшка начал внимательно прислушиваться.

— Мы вас поведем в обитель рая. Тут недалеко, версты две всего.

Красноармейцы улыбаются. А поп опустил голову, только иногда вздрагивают его плечи.

— Осмелюсь заметить, вы совершенно напрасно так огорчаетесь, — продолжал Гашек. — Какой рай ждет вас в недалеком будущем! Впрочем, стоит ли вам говорить об этом, ведь вы каждый божий день проповедовали сию жизнь. Так что вам повезло, даже очень повезло. Вы скоро увидите то, что мы, грешные, никогда не увидим.

— Братцы! Родимые! — заревел неожиданно во весь голос поп и бросился на колени. — Простите меня, ради Христа! Не убивайте! Не буду больше! Не буду!

— Увести, — брезгливо отрезал Ярослав.

В первой половине ноября пришло тревожное известие: белые внезапным ударом заставили советские части отступить. Враг приближался к городу. Все подразделения, находившиеся в Бугульме, были брошены на фронт. На передовые позиции ушли и три взвода комендантской роты. Вместе с бойцами отправился в окопы и Гашек. Он проводил здесь большую политическую работу.

— Не унывайте, ребята, — говорил красноармейцам во время коротких передышек между боями, — успехи белых — временное явление. Сейчас мы их задержим, остановим. А подойдет подкрепление, оно уже близко, и ударим, только пятки у них засверкают.

Так оно вскоре и получилось. Подошли резервы и белым был нанесен сокрушительный удар. Бугульма осталась советской.

Беспощаден был Гашек ко всякого рода проявлениям анархизма, к тем, кто занимался спекуляцией, саботажем, одним словом, вольно или невольно подрывал веру в Советскую власть. В эти моменты, кажется, трудно представить себе более сурового, гневного человека, чем Гашек. Зато каким добрым, чутким становился он, когда надо было помочь бедным.

Пришел как-то в комендатуру крестьянин. Спрашивает какого-нибудь начальника. А в чем дело — объяснить не может. Плачет только.

— Давай к Гашеку, он разберется, — предложил дежурный.

Долго разбирал Ярослав неграмотные каракули на листе бумаги. Наконец понял, что у «гражданина Микуленской волости Андрея Кеняева случилось несчастье». Ездил в Казань и по дороге пали лошади. «В настоящее время, — читал далее Гашек, — осталось 12 человек семейства без лошади». А в заключение буквально крик души: «Помогите нашей бедности. Наше семейство должно погибнуть безлошадной силы».

Гашек на минуту задумался. Представил себе трагичность всего случившегося. Но как, как помочь семейству, когда идет такая ожесточенная борьба с врагами за Советскую власть, когда каждая копейка, каждый кусок хлеба на особом счету. Все для фронта, все для армии.

Значит, отказать? Сослаться на сложное положение? А как же двенадцать человек?

И Гашек карандашом на бланке коменданта Бугульмы торопливо пишет: «В Чрезвычайную Комиссию. Прошу оказать Киняеву всякое содействие».

Когда крестьянин ушел, он немедленно связался по телефону с комиссией, объяснил суть дела, убедил товарищей помочь человеку.