Чтение онлайн

К 70-м годам официальные запреты все чаще удавалось обходить с помощью так называемого самиздата (самостоятельно распространяемых произведений) — запрещенные книги перепечатывались на пишущей машинке и передавались из рук в руки заинтересованными читателями. В Литве наиболее значительным произведением, распространяемым в самиздате, была «Хроника Литовской католической церкви» (созданная по образцу московской «Хроники текущих событий») — этот информационный бюллетень появился в 1972-м и выходил в течение 21 года. Помимо этого, некоторым удавалось тайно высылать в западные периодические издания открытые письма: одним из наиболее известных примеров стало «Письмо семнадцати коммунистов», написанное в Латвии; другое подобное письмо было написано в Эстонии и подписано группой «эстонских патриотов». Все эти письменные выражения инакомыслия обычно концентрировались на систематических, по мнению их авторов, попытках полной русификации Прибалтики, гонениях на сторонников свободы совести и на деструктивных последствиях индустриализации для окружающей среды. В 60-е годы темы экологии и окружающей среды были не столь актуальны, но в 70-е они приобрели гораздо большую значимость.

В этот период было вполне возможно построить удовлетворительную карьеру в профессии, высоко ценимой Советским государством, если в работе — будь то постройка зданий или мостов, экспериментальная наука или что-то подобное — удавалось никоим образом не бросить вызов «линии партии», но даже тогда среди «диссидентов» 60 — 70-х годов были замечены и некоторые ученые (как, например, эстонский химик Юрий Кукк). Однако для центральных комитетов партий трех республик и партийных ячеек в любых организованных структурах постоянным полем битвы со времен «оттепели» и далее стала сфера искусства: литература, живопись, скульптура, театр и музыка. Относительно всех этих жанров коммунистическая партия имела собственное определенное видение, зачастую основанное, однако, не столько на марксистско-ленинской теории, сколько на личных предпочтениях высших партийных чиновников. Разумеется, не все художники стремились к экспериментам и не все в руководстве партии отрицали художественные инновации; тем не менее, с одной стороны, наблюдалось значительное количество защитников ортодоксальных представлений, а с другой — «бунтарей», чтобы на протяжении трех десятилетий эти два лагеря продолжали играть друг с другом в «кошки-мышки», и эта игра зачастую приводила к катастрофическим последствиям для «мышек». Партийные чиновники не понимали, почему так называемые «творческие работники» столь ценят свободу самовыражения, тогда как партия мудро предоставляет им все необходимое для творческого вклада в «построение социализма»; однако «творческие работники» почему-то считали, что партийный контроль исходит от русских бюрократов, на непросвещенный взгляд которых политика всегда была и будет важнее искусства. Соответственно, эти деятели искусства видели свое предназначение в том, чтобы найти такие тонкие обходные пути, которые позволили бы им миновать прямые запреты, а думающей и подготовленной аудитории — правильно понять, что они стремились выразить. В таких обстоятельствах были неизбежны противоречия и конфликты, особенно тогда, когда в произведениях искусства стало отражаться то же недовольство существующим положением вещей, что и в других, более прямых выступлениях: негодование, вызванное растущей гегемонией русского языка, централизованным московским контролем, разрушительными последствиями гипериндустриализации, а также страх перед исчезновением эстонско-, латышско- и литовскоязычной культуры. Для приверженцев ортодоксальной партийной доктрины неприемлемыми были все «декадентские» направления искусства: символизм, индивидуализм, импрессионизм, футуризм, экспрессионизм, сюрреализм и экзистенциализм, однако и в Прибалтике, и в других крупных творческих центрах Советского Союза, таких, как Москва и Ленинград, эти консерваторы терпели поражение. Однако цена за признание новых форм в искусстве всегда была высокой: оригинальные рукописи искажались перед публикацией (какая-либо часть прозаического произведения или несколько стихотворений просто не допускались в печать, как это было с произведениями эстонского поэта Арви Сийга), некоторые произведения осуждались партийной верхушкой, и их публикация надолго откладывалась (как это было с творчеством Висвалдиса Эглонса в Латвии), высказывались обвинения, что то или иное произведение «пропитано негативизмом» и говорит о бессмысленности любых усилий (например, творчество литовца Ромуалдаса Ланкаускаса).

Любые произведения по историческим мотивам тщательно вычитывались, чтобы определить, не стремится ли автор отойти от единственно верной и возможной интерпретации прошлого: российское влияние на Прибалтику, начиная с периода Средневековья и по сей день, должно было изображаться позитивным фактором, а аналогичное немецкое влияние — столь же неизменно негативным; «враг» никогда не должен выглядеть как нормальный, обычный человек, а мотивы всех представителей «эксплуататорских классов»: аристократов, купцов, буржуа ХХ в. — должны отображаться в самых черных красках. Положительными героями могли быть только члены коммунистической партии, представители низших классов, российские государственные деятели и советские солдаты. Те, кто нарушал эти ограничения, установленные партией, жестоко расплачивались: латышской поэтессе Визме Белшевице в течение трех лет не позволяли опубликовать ни строчки после того, как она написала стихотворение, в котором описывала ордены крестоносцев в Прибалтике XIII в., так что в подтексте они весьма напоминали Советскую армию; молодой литовский поэт Томас Венцлова во время свой поездки в Калифорнийский университет в 1975 г. был лишен советского гражданства за написанное им открытое письмо в ЦК, где он характеризовал коммунистическую идеологию как «ложную».

Коммунистические партии Прибалтики начиная с периода «оттепели» сталкивались с серьезными трудностями, общаясь с эмигрантскими сообществами в западных странах (большинство эмигрантов составляли беженцы послевоенного периода). Эти диаспоры эстонцев, латышей и литовцев существенно отличались друг от друга, но все три были склонны испытывать теплые чувства к довоенным независимым республикам и их политическим лидерам, а также характеризовались усиленным развитием национальной культуры в 60 — 70-е годы, что защищало их от «поглощения» культурами принимающих стран. Основные центры деятельности таких диаспор располагались в Швеции, Канаде и США — эстонская, самая небольшая эмигрантская диаспора составляла около 27 тыс. человек; в Швеции, Германии и США — наибольшая, латышская диаспора насчитывала около 100 тыс. человек; в Канаде и США после Второй мировой войны число беженцев из Литвы составило около 64 тыс. человек, присоединившихся к иммигрантам более ранних времен, которых в Северной Америке уже было примерно полмиллиона.

После 1945 г. значительное число интеллектуалов (писателей, ученых, деятелей искусства) из числа послевоенных беженцев вели активную культурную жизнь — публиковались, создавали научные школы и произведения искусства даже в лагерях для перемещенных лиц в Германии; а в период рассеяния, после 1951 г., когда лагеря беженцев, организованные ООН, прекратили свое существование или были взяты под контроль вооруженных сил США, Великобритании и Франции, перемещенные лица «рассеялись» по принявшим их странам, сохранив стремление беречь национальные культурные и религиозные традиции на своих родных языках. К середине 60-х и началу 70-х годов коммунистическим партиям Прибалтики стало ясно, что эти эмигрантские сообщества не хотят в полной мере ассимилироваться в англо-, германо- и шведскоговорящее население, среди которого они проживали. Осуждение таких беженцев как «фашистских пособников», «прислужников западных плутократов», «палачей евреев» и «слуг межвоенных фашистских режимов» не решило вопроса окончательно. Эмигранты издавали газеты и журналы, переписывались с родственниками в СССР, с начала 70-х годов начали периодически посещать Советскую Прибалтику и иногда даже принимали приглашения прибалтийских культурных организаций (разумеется, спонсируемых КГБ) посетить историческую родину. В демократических странах, принявших этих беженцев, они поддерживали антикоммунистические организации, стремившиеся не только влиять на внешнюю политику, но также напомнить местным политическим деятелям о существовании «политики непризнания». Стратегия компартий Прибалтики состояла в том, чтобы использовать в своих целях тот факт, что вопросы «культурного обмена» и «культурного контакта» явились причиной раскола в эмигрантских сообществах (главным образом в результате конфликта поколений), и осуждать либо всех участвующих, либо кого-то выборочно. Появлялись англоязычные публикации, где те или иные прибалтийские эмигранты обвинялись в соучастии в Холокосте. Они были направлены на то, чтобы дискредитировать политические усилия старшего поколения, тогда как «культурный контакт» был нацелен на молодежь, предположительно более заинтересованную в контактах с исторической родиной. Отдельным эмигрантам направлялись газеты, описывающие преимущества проживания на родине и призывающие посетить ее — или вернуться совсем. Западных туристов опрашивали во время поездок в СССР, и их интервью — часто комплиментарные, что объяснялось их статусом гостей страны, — публиковались в местных советских газетах. Известным представителям эмигрантской культурной элиты посылались специальные приглашения дать концерт на родине или опубликовать там свои произведения. Если такие приглашения принимались, за гостями Прибалтики устанавливалось тщательное наблюдение, все их контакты отслеживались, беседы с ними записывались; делегации же прибалтийских деятелей культуры на Западе обычно включали, как минимум, одного информатора КГБ, а всех участников по окончании визита допрашивали о внутренней жизни эмигрантских общин, а также о том, с какими именно эмигрантами они общались и о чем говорили.

Однако разногласия по вопросам «культурного контакта» не сыграли, как на то надеялись в Советском Союзе, решающей роли в разобщении эмигрантских общин; напротив, с конца 60-х и начала многочисленных «бунтов молодежи» в западном мире множество молодых эмигрантов продемонстрировали, что вполне возможно одновременно быть антикоммунистом, противником авторитарного общества и выступать против правил поведения и ограничений, налагаемых «истеблишментом» — родителями и школой дома, партией на исторической родине. Тактика взаимных уступок между относительно небольшими прибалтийскими эмигрантскими общинами и коммунистическими партиями Прибалтики, продолжавшаяся с середины 60-х до середины 80-х годов, однако, никак не влияла на отношения супердержав того периода — СССР и США, развивавшихся по собственной логике. Тем не менее внутренние коммуникации компартий в 80-е годы показывают, что они продолжали беспокоиться из-за наличия за границами СССР эстонских, латышских и литовских общин, которые находились за пределами их контроля и влияния и внутри которых могла продолжать жить идея национальной независимости.

Во второй половине 70-х — первой половине 80-х годов советское общество продолжало страдать, как сказали бы марксисты, от «внутренних противоречий». Успехи СССР в космосе, казалось, указывали на то, что страна наконец сравнялась с Западом в развитии технологий, однако, если судить по качеству потребительских товаров, производимых для внутреннего рынка (теперь эта тема уже не была полностью запретной для прессы), это равенство являлось иллюзорным. Значительные инвестиции в строительство жилья не могли помешать миграции из деревень в города: многие крупные города были объявлены «закрытыми», что, разумеется, способствовало еще большему притоку в них нелегальных мигрантов из деревень. Тесные квартиры вынуждали молодоженов ограничивать число детей или вовсе их не иметь, и такие решения влияли на количество рабочей силы в регионе в будущем. Хотя статистика детской смертности и продолжительности жизни демонстрировала улучшение по сравнению с 50-ми годами, сейчас оба эти показателя начали ухудшаться (показатели детской смертности пошли вверх, а продолжительности жизни — вниз). Широко распространился алкоголизм, а аборты, из-за недостатка противозачаточных средств, стали широко распространенным средством контроля над рождаемостью. Все указанные социальные дисфункции были характерны для советского общества в целом, и то, что о них знали все вплоть до высших партийных чиновников, усиливало контраст между красочной пропагандой «достижений социализма» и серой (а иногда черной) реальностью будней. Население теперь иронически относилось к претензиям партии на всемогущество, а ее центральный аппарат все больше воспринимался как новый «привилегированный класс», о чем еще в 1956 г. предостерегал Милован Джилас, югославский коммунист-диссидент. Режим Брежнева все более способствовал уничтожению связанных с социализмом иллюзий, поскольку в данный период высшие партийные чиновники не скрывали своих привилегий и распространившейся семейственности.

Те, кто все еще продолжал верить в самопровозглашенные преимущества коммунистического строя, были шокированы, выезжая за границу и обнаруживая, что советская валюта не является конвертируемой (то есть имеет ценность исключительно внутри страны). Даже «могучая Советская армия» (как писали в школьных учебниках), казалось, во многом потеряла свою силу, после того как в самом конце 1979 г. вторглась в Афганистан, где увязла в непрекращающихся столкновениях с местными повстанцами. Судя по переписке партийных лидеров этого периода, аппарат цензуры продолжал работать, но, тем не менее, деятельность партии в глазах населения выглядела все менее эффективной. Методы, продиктованные идеологией: централизованное производство и распределение, долгосрочное планирование и квоты на производство, — почти не работали, и обычным делом стали взятки, чтобы получить дефицитные товары или добиться решения в свою пользу.

Все эти характерные для СССР черты проявлялись в прибалтийских республиках в большей или меньшей степени наряду с процессом, гораздо больше беспокоившим коренное население, чем приезжих и московскую номенклатуру, — уменьшением числа эстонцев, латышей и литовцев. Данная тенденция началась еще несколько десятилетий назад, затем пошла на спад, но к началу 80-х вновь проявилась в полной мере. После Второй мировой войны в Прибалтику прибыло около 3 млн человек славяноязычного населения — они оставались там какое-то время и снова покидали Прибалтику в поисках лучших рабочих мест в других регионах СССР, из-за новых назначений или по семейным причинам. Однако некоторые оставались в этом регионе насовсем, и к середине 80-х годов количество эстонцев в Эстонии снизилось до 62,6 % (по сравнению с 64,7 % в 1979 г.), латышей в Латвии стало 52,6 % (в 1979 г. — 53,7 %), а литовцев в Литве — 79,8 % (в 1979 г. — 80 %). Хотя Литва и сумела избежать демографической денационализации, общая тенденция проявлялась и там. В столице Латвии, Риге, латышское население сократилось до 38,3 %, в Вильнюсе проживало 47,3 % литовцев, и только в Таллине эстонцев было чуть более половины населения — 51,9 % (все данные 1979 г.). Процент русскоязычного населения, бегло говорившего также на национальном языке республики проживания, составлял для Литвы 37,4, для Латвии — 20,1 и для Эстонии — 13 (все данные 1979 г.). Мало кому становились доступны точные сведения, однако воспоминания жителей Прибалтики, обеспокоенных сохранением этнической идентичности Эстонии, Латвии и Литвы, отражают (причем даже в Литве) нарастающий страх за будущее местного языка и культуры. Такие настроения напоминали чувства местного населения в десятилетия, предшествовавшие Первой мировой войне. Однако тогда национальные культуры еще не были вполне уверены в своем будущем и не обрели государств, которые бы их защищали; теперь же защитники национальных культур были настроены более воинственно, несмотря на то что осознавали возможные последствия своих действий и время от времени расплачивались за них.

В 1982 г. в возрасте 76 лет умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев, и партия (давно провозгласившая себя «авангардом пролетариата»), следуя принципу старшинства, выбрала его преемником 68-летнего Юрия Андропова, с 1967 г. возглавлявшего КГБ. Андропов казался лидером, способным справиться с текущими проблемами: экономической стагнацией, затянувшейся войной в Афганистане и выраженной оппозицией контролю КПСС, возникшей в европейских государствах социалистического содружества, особенно в Польше. Именно в этой стране в 1980 г. на верфях Гданьска рабочие решились на неслыханный шаг, создав собственную, независимую от коммунистов профсоюзную организацию «Солидарность». В 1981 г. она была запрещена в связи с введением военного положения. Однако партийные лидеры Польши и Москвы не верили, что это конец истории, особенно после избрания папой Римским поляка — бескомпромиссного антикоммуниста Иоанна Павла II (в миру Кароль Йозеф Войтыла, 1920–2005). Поляк на престоле св. Петра — интеллектуал, служивший церкви в рамках польской коммунистической системы и знавший, как действует партия, — сулил серьезные проблемы. К тому же в западном мире в этот момент появилось еще два сильных лидера с ярко выраженными антикоммунистическими взглядами — Рональд Рейган (1911–2004), республиканец, избранный в 1980 г. президентом США в возрасте 69 лет, и Маргарет Тэтчер (1925–2013), лидер Консервативной партии Великобритании, ставшая премьер-министром в 1979 г. Однако Юрий Андропов не долго находился во главе КПСС; после его смерти в 1984 г. преемником стал 73-летний Константин Черненко (1911–1985). Последний стал во главе партии больше по критериям старшинства, чем из-за талантов руководителя; спустя год он умер. В этих обстоятельствах верхушка КПСС обратила взоры в сторону нового поколения руководителей, выбрав преемником Михаила Горбачева (р. 1931).

С появлением Горбачева партия наконец выбралась из «кризиса лидерства» — он был настоящим аппаратчиком, прошедшим весь путь из низов в номенклатуру, и производил впечатление моложавого, энергичного лидера, четко декларирующего свои идеи и находящегося в поиске новых решений. Сам факт его появления во главе государства показывал, что в стране есть значительное число относительно молодых коммунистов — как технократов, так и несторонников технократических идей, — стремящихся к переменам. Более ярко выраженные позиции лидеров западных стран требовали от СССР внутренних изменений, если страна рассчитывала сохранить свои, кажущиеся пока стабильными позиции в «холодной войне». К 1987 г. Горбачев сосредоточил власть в КПСС в своих руках; множество «старых кадров» были отправлены в «почетную отставку», большинство руководящих постов в партии заняли сторонники нового лидера, и все чаще в Москве звучали такие термины, как «перестройка», «гласность» и «демократизация». Фактически, эти лозунги стали новой «линией партии» на XXVII съезде КПСС, прошедшем в Москве весной 1986 г., даже несмотря на то, что мало кто ясно понимал, что они должны означать в практическом смысле применительно к жесткой партийной структуре в целом и к партийным организациям отдельных республик, включая прибалтийские. В партии росло замешательство, вызванное тем, что осознанная необходимость перемен означала некоторое ослабление контроля, что, в свою очередь, угрожало «руководящей и направляющей» роли партии. Партийные лидеры республик, привыкшие получать из Москвы недвусмысленные указания и директивы, теперь вынуждены были задуматься, что же им теперь разрешено. Привычка придерживаться «линии партии» укоренилась глубоко; новая линия, по всей видимости, утверждала, что фундаментальные основы социалистической/коммунистической системы в целом незыблемы, и что послабления, требуемые в рамках реформ, должны быть в русле все тех же направлений. В прибалтийских республиках партия по-прежнему располагала все теми же инструментами контроля, что и раньше: КГБ, милицией и вооруженными силами; однако теперь вопрос заключался в том, как использовать их выборочно и эффективно. Сторонники «твердой руки» не испытывали беспокойства, но теперь они уже не обладали всей полнотой власти.