Чтение онлайн

Изменения в партийном руководстве прибалтийских республик начались еще до горбачевских реформ и, таким образом, не были напрямую связаны с новым курсом. В 1984 г. Борис Пуго, руководитель КГБ Латвии, стал первым секретарем Компартии Латвии, представляя, таким образом, новое поколение администраторов нелатышского происхождения, осуществлявших руководство местной коммунистической партией уже около тридцати лет. Пуго немного говорил по-латышски, но предпочитал общаться по-русски; в качестве шефа КГБ он был безжалостным к латышским диссидентам — «буржуазным националистам»; однако вслед за приходом к власти Горбачева стал заменять пожилых представителей партийной верхушки на людей своего возраста и моложе, пообещал экономические реформы и заявил, что теперь продвижение по партийной линии будет основываться на личных заслугах, а не на связях. Пуго занимал свой пост до 1988 г., после чего получил более высокое назначение в Москве; к этому времени темпы перестройки в Латвии чрезвычайно возросли. В Литве еще в 1974 г. умер бессменный лидер местной компартии Антанас Снечкус; на смену ему пришел Пятрас Гришкявичюс, верный коммунист-литовец, продолжавший политику Снечкуса, ставившего на высшие партийные посты людей литовского происхождения, что резко контрастировало с ситуацией в Латвии. В Литве около 67 % членов партии были литовцами, тогда как в Латвии среди коммунистов было всего 35–40 % латышей (точные данные неизвестны). К 1987 г., когда Гришкявичюса сменил еще один местный уроженец — Рингаудас Сонгайла, в руководстве Коммунистической партии Литвы так и не отмечалось смены поколений, характерной для Латвии. В Эстонии первым секретарем с 1978 г. был Карл Вайно, назначенный в брежневскую эпоху, — ему удалось сохранить свой пост до 1988 г. После прихода Горбачева к власти в высших партийных кругах Эстонии началось нечто вроде борьбы за власть между эстонцами и русскоязычными коммунистами, что закончилось победой первых.

Однако к 1985–1987 гг. горбачевские реформы еще не одержали убедительной победы ни в одной из республик Прибалтики. Подобно тому как население в целом ожидало, что еще нового произойдет в Москве, республиканские партийные лидеры и представители номенклатуры делились на тех, кто приветствовал реформы, тех, кто смотрел на них с трепетом, и тех, кто готов был принять любое развитие событий. Партия оставалась во всех трех республиках значимой силой: к 1986 г. число членов литовской компартии составляло около 197 тыс. человек, эстонской — около 110 тыс. и латвийской — около 172 тысяч. Членство в комсомоле, выдвижение в кандидаты в члены в партии, вступление в партию, включение в номенклатуру — ступени личного продвижения во всех трех республиках все еще оставались теми же, даже несмотря на то, что в первые два года правления Горбачева политика гласности предполагала, что партия признает и исправляет свои ошибки, особенно применительно к тупиковой ситуации в современной экономике.

Первые систематические и при этом успешные открытые проявления несогласия с политикой партии в Прибалтике имели место в 1986 г. в Латвии, когда молодой журналист Дайнис Иванс и его коллега Артурс Снипс начали кампанию по написанию писем и петиций против постройки еще одной гидроэлектростанции на реке Даугаве. Проект новой ГЭС уже получил одобрение на самом высоком уровне, в Москве, но к концу года под петицией Иванса и Снипса, подвергающей сомнению необходимость ее постройки и возражающей против разрушения природного облика Даугавы, подписалось более 30 тыс. человек. Оппозиция руководствовалась комплексом мотивов: в апреле 1986 г. разразилась Чернобыльская катастрофа на Украине, и, соответственно, все технические решения, связанные с электростанциями, теперь подвергались сомнению. Далее, решение о латвийском проекте принималось без оглядки на общественное мнение, при этом было понятно, что реализация проекта обезобразит облик реки, наиболее любимой латышским народом. Стремление к защите окружающей среды соединялось с возмущением решениями партии, а также с сильным стремлением сохранить естественные ландшафты родины.

Этот комплекс причин стал отличным поводом проверить, что в действительности представляют собой провозглашенные сверху гласность и перестройка, и год спустя (в ноябре 1987-го), Совет министров СССР аннулировал проект. При этом в высших партийных кругах (особенно в Москве, где одновременно обсуждались десятки подобных проектов), возможно, даже не заметили (или, по крайней мере, не упоминали об этом), что в Латвии возмущение было основано на народных чаяниях, которые раньше расценили бы как проявления «буржуазного национализма». Река Даугава стала символом защиты Латвии от партийной и московской гегемонии. Десятилетие спустя Иванс писал, что «долгий, полный борьбы “год Даугавы”, закончившийся победой, показал, что все возможно, что все препятствия можно преодолеть, если сотни и тысячи людей объединятся во имя общей цели. В этом году появился новый образ мышления… большинство уже не молчало от страха… Стремительные воды Даугавы воплощали нас самих, наши цели, наши надежды и мечты. одно препятствие мы преодолели, но оставалось другое, более важное».

Однако латыши не единственный народ Прибалтики, демонстрировавший подобное «новое мышление». В Эстонии аналогичные протесты связывались с эксплуатацией нового крупного месторождения фосфоритов на севере республики. В данном случае предметом обсуждения стал потенциальный вред, который могли бы причинить разработки в этом богатом сельскохозяйственном регионе, где находились истоки двух третей эстонских рек; многие высказывали опасения, что радиоактивные отходы могут проникнуть в питьевую воду, а далее в Балтийское море. Более того, проект предполагал привлечение дополнительной рабочей силы (около 30–40 тыс. человек), которая должна была быть рекрутирована в Эстонию из других (преимущественно русскоязычных) частей СССР. Оппозиция подчеркивала опасности, связанные с технологиями, студенты Тартуского университета выходили на улицу с демонстрациями, и постоянно подчеркивалось, что вопросы защиты окружающей среды республики должны решаться правительством этой республики, даже если его решения идут вразрез с пожеланиями московских министерств (в данном случае Министерства по производству минеральных удобрений). Даже некоторые значительные лица из числа представителей эстонской номенклатуры последовали за общественным мнением, обещая детально разобраться в данном вопросе. В результате в октябре 1987 г. Совет министров СССР принял решение прекратить разработку новых месторождений фосфоритов в Эстонии. Это стало еще одной победой над московскими бюрократами, в которой ярко звучала тема «защиты родины».

Краткое описание событий двух последующих лет может лишь в незначительной степени отдать должное масштабам распространения нового мышления — как в Прибалтике, так и в других советских республиках. С помощью провозглашенных Горбачевым перестройки и гласности эстонцы, латыши и литовцы, наряду со значительным числом славян, населявших эти три республики, начали предпринимать усилия по расширению свободы в отношениях центр-периферия, а также применительно к значимым в истории датам. Неофициальные массовые мероприятия, сначала небольшие, а впоследствии вовлекавшие десятки и даже сотни тысяч человек, стали играть роль альтернативы официальным праздникам — таким, как годовщины большевистской революции 1917 г., вступления прибалтийских республик в СССР и победы над Германией в так называемой Великой Отечественной (Второй мировой) войне. Оппозиция противопоставляла указанным датам годовщины провозглашения независимости в 1918 г., подписания пакта Молотова-Риббентропа и депортаций 1941–1949 гг. Сначала коммунистические партии пытались пресечь демонстрации, не давая на них разрешения, задерживая организаторов и используя различные бюрократические меры, вплоть до привлечения милиции. Ничто из этого не помогло, и, в конце концов, власти были вынуждены смириться с ними и даже выказывать некую солидарность. По мере того как становилось ясно, что к участникам упомянутых событий не применяются насильственные меры, в следующих мероприятиях принимало участие больше людей. Обычно таких демонстрациях использовались национальные флаги периода независимости, а в некоторых из них эти знамена использовались наряду с официальными советскими флагами. Развернулись серьезные дискуссии на тему возрождения всех государственных символов периода независимости, включая государственные гербы. Если единственные разрешенные ранее государственные символы обозначали принадлежность к СССР, то новые подчеркивали желание дистанцироваться от этого государства. Приверженцам ортодоксальной линии партии пришлось нелегко, когда стало очевидным, что Москва не будет поддерживать подавление мирных демонстраций, даже если на них используются запрещенные ранее флаги и плакаты; если насилие и применялось в таких случаях, данный вопрос оставался на совести республиканских партийных лидеров. К 1988 г. стало ясно, что множество жителей в каждой из прибалтийских республик стремятся воплотить свои чаяния не только в символах, но и в действиях, имеющих политический, экономический или общественный характер.

Трансформация массовых демонстраций в массовые организации произошла в 1988 г. также под знаменем перестройки: первый съезд «Эстонского народного фронта в поддержку перестройки» (Eestimaa Rahvarinne Peresroika Toetuseks) прошел 1–2 октября 1988 г.; «Латвийского народного фронта» (Latvijas Tautas Fronte) — 10 октября, а «Литовского движения в поддержку перестройки» (Lietuvos Persitvarkymo Sajudis) — 22–23 октября. Эти объединения, ставшие, в конце концов, «народными фронтами», появились не в один день; их учредительные съезды прошли после многих недель обсуждений их будущей структуры и длительных переговоров с ЦК компартий республик Прибалтики о возможности регистрации их как «неформальных организаций».

На первых съездах царила эйфория; однако отдельные «холодные головы» предвидели, что впереди — трудный путь. Коммунистическая верхушка трех республик занимала двойственную позицию: с одной стороны, она не хотели демонстративно мириться с народными движениями, а с другой — московское партийное руководство, казалось, поддерживало идею организаций, которые могли способствовать внедрению перестройки — новой линии партии. В целом Москва перестала отвергать «неформальные организации» любого типа, считая их позитивным результатом новой политики перестройки, противоположностью застою. Оставалось неясным, как отделить дозволенное от недозволенного, и часто партийное руководство республик Прибалтики склонялось к тому, чтобы «дозволять».

Партийные стратеги полагали, что если члены компартии станут массово вступать в подобные организации, то и ход событий можно контролировать. И действительно, около 22 % делегатов первого Эстонского съезда были членами партии; 17 из 35 членов Совета, избранного на первом съезде литовского «Саюдиса» являлись членами литовской компартии; в Латвии около трети членов Народного фронта имели партийные билеты. Полагая подобное морально неприемлемым, многие активисты во всех трех республиках «склонялись вправо» и основывали собственные неформальные организации (не обязательно покидая при этом Народный фронт): «Движение за национальную независимость Латвии», Эстонскую партию национальной независимости и «Лигу свободы Литвы». Они не хотели видеть в своих рядах коммунистов и независимо действовали на политической арене, которая в этот период быстро становилась необычайно разнообразной. Провозгласив все неформальные организации за пределами партии «экстремистскими» и «националистическими», ортодоксальные группировки внутри компартии, пользуясь, как минимум, молчаливой поддержкой многих представителей руководства партии, «сдвинулись влево» и провозгласили создание собственных аналогов народных фронтов: Vienybe-Yedinstvo-Jednosc («Единство») в Литве, интернациональные фронты в Эстонии и Латвии. Эти организации состояли в основном из представителей нетитульных национальностей (русских, поляков и др.): их объединяло желание сохранить статус-кво.

К концу 1988 г. народные фронты в поддержку перестройки стали занимать промежуточную позицию между правыми — сторонниками национальной независимости — и левыми — сторонниками Москвы. Народные фронты стали силой, с которой надо было считаться: по оценкам, в составе «Саюдиса» насчитывалось от 100 тыс. до 300 тыс. членов, в «Латвийском народном фронте» — около 110 тыс. и в Эстонском — около 100 тысяч. Весной 1989 г. выборы на вновь созданный Съезд народных депутатов СССР (инновация, вызванная перестройкой) привели к тому, что делегации трех прибалтийских республик на две трети состояли из членов народных фронтов, тогда как остальные делегаты представляли партию или управляемые партией структуры. Делегаты-реформаторы теперь должны были донести свои взгляды по ряду вопросов гораздо более широкой аудитории — Съезду народных депутатов СССР, все заседания которого транслировались по телевидению в прямом эфире.

Точкой отсчета для активистов из Прибалтики стал межвоенный период национального суверенитета: все три республики тогда являлись полноправными членами Лиги Наций, имели собственную конституцию, дипломатический корпус и другие признаки независимых государств. Но к началу 1989 г. призывы к полной реставрации национальной независимости звучали в основном в выступлениях правых групп, а не народных фронтов. Для последних ключевыми словами были «республиканская автономия», то есть использование Конституции СССР для максимизации свобод, которыми законно располагала каждая республика, и, таким образом, дистанцирование от решений центра. Это определенным образом перекликалось с дискуссиями, проходившими перед Первой мировой войной и в 1918 г.; тогда тоже цель для многих состояла в том, чтобы получить статус автономных провинций в реорганизованной, демократической России. По воспоминаниям деятелей 1988–1989 гг. часто видно, что переход в сознании от республиканской автономии к национальной независимости был неизбежен, учитывая общий ход событий и продолжавшуюся непреклонность Москвы и ее сторонников.