Чтение онлайн

В противовес этой общей позиции второе распространенное мировоззрение в качестве отправной точки для рассмотрения природы трех обществ Балтийского побережья использовало то состояние, в котором они находились сразу после распада СССР. С этой точки зрения тот факт, что три страны Балтии были оккупированы и аннексированы могущественными соседями-хищниками во время Второй мировой войны, может быть, и является истинным и достойным сожаления, однако прошлое изменить нельзя, и полстолетия существования в составе СССР нельзя расценивать как один сплошной период ничем не смягченного зла. Пережив тяжелые времена, три национальные культуры (и языки, на которых они самовыражались) все еще были вполне живы, что показало, что им ничуть не угрожала опасность исчезновения, как заявляли некоторые. Опасения отдельных писателей на этот счет были скорее выражением личных мнений, чем справедливой оценкой ситуации. В рамках суровых ограничений командной экономики талантливые люди все же имели возможности для самовыражения; специалисты в различных сферах получали соответствующее образование, модернизация хотя и значительно медленнее, чем в странах Запада, но происходила (особенно в таких сферах, как тяжелая промышленность, развитие технологии, урбанизация); разумеется, личной свободы в данной ситуации было меньше. Коммунистические партии, хотя и присвоившие себе незаслуженные права, умели ценить таланты, и коммунизм, невзирая на претензии на всезнание, в действительности был всего лишь альтернативным способом осуществления модернизации. Такие ужасы советского периода, как ликвидации, тюремные заключения и переселение целых групп невинных людей, явились результатом неправильной политики, но не неизбежным следствием системы. Помимо этого, этнические русские так же страдали от тоталитарного режима, как и население стран Балтии; поводы для печали были у всех республик бывшего СССР.

Учитывая эти факторы, каждое из правительств стран Балтии в эпоху после обретения независимости в 1991 г. должно было признать, что все три республики нуждались в выработке собственных политических стратегий, соответствующих новой международной ситуации. Европейские страны теперь стали мультикультурными, полиэтничными и многонациональными — некоторые из-за притока иммигрантов из бывших колоний, некоторые вследствие длившейся десятилетиями политики, поощрявшей въезд «гастарбайтеров», а некоторые из-за естественной и свободной трансграничной миграции рабочей силы на континенте, столь восприимчивом к подобному либерализму. Национальные государства Европы, ни одному из которых никоим образом не угрожало исчезновение, шаг за шагом уточняли концепцию национального суверенитета, чтобы воспользоваться выгодами наступающей интернационализации. Протекционистские установки, касающиеся «национальной культуры», постепенно отступали перед лицом широко распространяющейся по всему свету международной поп-культуры.

С точки зрения подобного развития государственная политика по предоставлению гражданства в зависимости от языковых способностей выглядела крайне недемократичной; требования, чтобы школьники помимо языка, на котором говорят у них в семье, обязательно изучали государственный язык страны, представлялись этноимпериалистическими, а невозможность занимать высокие должности для лиц нетитульной национальности казалась следствием этнических предрассудков. Политика, направленная на достижение целей этнического и языкового доминирования одной национальной группы, стала напрасной тратой времени и ресурсов в тот период, когда национальные правительства должны были сосредоточить усилия на экономическом росте и сокращении хронической бедности. Государственную политику следовало нацелить на создание государств всеобщего благосостояния по образцу Скандинавских стран, которые явились наглядным свидетельством того, что маленькие страны могут, если для них это важно, сохранить свою национальную уникальность, одновременно с этим обеспечив своих жителей — как граждан, так и неграждан — достойным вознаграждением за их труд, медицинским обслуживанием, государственными пенсиями и соответствующими образовательными услугами. Ресурсы, необходимые для создания таких государств всеобщего благосостояния, должны были поступать благодаря реформированной налоговой системе, нацеленной на новый класс богатых — то есть на тех, кто воспользовался плодами «шоковой терапии», «дикого рыночного капитализма», — поскольку неравенство в доходах достигло немыслимых пределов. Для балтийских республик имело огромный экономический смысл ориентироваться как на Запад, так и на Россию, поскольку оба направления представляли собой рынки сбыта для их товаров и услуг; и кроме того, множество жителей стран Балтии сохраняли лингвистические, культурные и исторические связи с Россией. Во время парламентских выборов 1992 г. эту ориентацию наиболее ясно выражала Объединенная народная партия Эстонии, стремившаяся получить голоса этнических русских; элементы такой ориентации присутствовали и в платформе Партии сельчан, которую возглавил бывший последний руководитель страны советского периода Арнольд Рюйтель. В Латвии эта ориентация проявилась в платформах таких партий, как Партия народного согласия и «Равноправие», — обе они призывали к интеграции этнических русских в латышское общество, — а также в действиях Социалистической партии, претендовавшей на преемственность по отношению к социал-демократическому движению Латвии в межвоенный период. Неудивительно, что обещания социального благополучия подобного рода присутствовали в программе «Народного движения Латвии» — крайне популистской партии, выступавшей «против элит» и довольно успешно выступившей на вторых парламентских выборах 1995 г. В Литве, где право избирать в соответствии с конституцией 1992 г. было предоставлено всем постоянным жителям республики, включая этнических русских и поляков, левые были наиболее явно представлены Демократической партией труда (победившей на парламентских выборах 1992 г.). Ее более слабая соперница, Литовская социал-демократическая партия, была против приватизации и весьма скептически относилась к ориентации Литвы на Запад.

Эти две точки зрения можно охарактеризовать как правую и левую в рамках политического мышления в трех республиках после 1991 г. Однако ни один политик и ни одна политическая партия не поддерживали все их элементы с равной силой, и многие выбирали третий — средний путь, пытаясь представить себя прагматиками, центристами и в большей мере людьми, способными решать проблемы, чем истинными приверженцами ценностей того или иного направления. Реформы для таких политиков означали прежде всего переход от нынешних «посткоммунистических» реалий к «нормальному» состоянию европейских стран. В подобном стиле мышления «новое вхождение в Европу» должно было предполагать пристальное внимание к правилам, установлениям и предложениям европейских международных организаций, в которые хотели бы вступить три новые республики, приняв все соответствующие ограничения на абсолютную свободу национальных действий. Это выражалось в поддержке мер, направленных на продвижение к свободному рынку, а также в мерах по защите тех, кто по разным причинам не был конкурентоспособным. Соответственно, меры по внедрению государственных языков и защите национальной культуры не могли осуществляться без одновременных мер по защите языков и культур национальных меньшинств. Во внутренней политике необходимо было также избегать действий, продиктованных желанием отомстить русским за их гегемонию в политической и культурной жизни в советский период, а также любых других мер, за которыми стояло желание рассчитаться за еще более давние исторические обиды. Все чувствительные меры должны опираться на современную европейскую систему ценностей. Все споры, связанные с границами, следовало быстро и мирно урегулировать, основываясь на компромиссах, даже если в результате приходилось уступить часть территории.

Национальный суверенитет в этом контексте не мог стать оправданием для поведения, опорой которого служит представление о собственной автохтонности, для автаркических действий в экономике и совершенно независимого начертания курса национального будущего. Если три республики хотели воспользоваться всеми выгодами помощи своему развитию со стороны Европы — финансовой и всякой другой, — они должны были во всем действовать в согласии с той системой ценностей, которую Европа внедряла в международные организации на протяжении той половины столетия, когда она изменялась сама. Перенесенные в прошлом страдания сами по себе не давали балтийским республикам особого статуса — многие народы Европы так или иначе пострадали в прошлом. Гораздо больший интерес вызывало то, как три республики планируют решать свои проблемы в будущем, невзирая на то что их мечты об исправлении ошибок прошлого так в полной мере и не осуществились. Им следовало неутомимо стремиться к тому, чтобы и в этих странах существовал широкий спектр различных представлений о политическом и экономическом развитии и чтобы в идеале он был примерно таким же, как в европейских странах. Их девизом должны были стать умеренность, компромисс, прагматизм, переговоры, рационализм, центризм и исключение всех крайних идеологических позиций. По определению, партии, пытавшиеся вести компромиссную политику, надеялись привлечь голоса с помощью имиджа умеренности, компетентности и уважения к признанным лидерам. На выборах 1992 г. в Эстонии эта стратегия в исполнении центристов (главным образом Центристской партии, возглавляемой Эдгаром Сависааром, основателем Эстонского народного фронта), но она оказалась эффективной в 1995-м и особенно в 1999 г., когда Центристская партия получила больше всего голосов (а на втором месте была партия «Отечество»). В Латвии центристская партия «Латвийский путь» триумфально победила на выборах 1993 г., однако в 1995 г. избиратели разочаровались в центризме и склонялись либо в сторону новой, левоцентриской Демократической партии Саймниекс («партии хозяев»), либо голосовали за популистское, протекционистское и оппортунистическое «Народное движение Латвии». В Литве популярность левых упала к выборам 1996 г.: социал-демократов вытеснили формально более умеренный, но по-прежнему националистический «Союз Отечества» и союзная ему небольшая Партия христианских демократов, а на выборах 2000 г. потерпел поражение и «Союз Отечества». Даже несмотря на то, что социал-демократы теперь получили больше парламентских мест, чем другие партии, правительство было сформировано наскоро созданной коалицией центристских партий, при этом некоторые из них возникли совсем недавно. Ландсбергис, лидер потерпевшего поражение «Союза Отечества», назвал это центристское правительство «супом, в котором можно найти все что угодно».

За первое десятилетие после 1991 г. новые политические элиты осознали, что, какой бы из философских ориентаций они ни симпатизировали, ни одна из них не обещает быстрого решения актуальных проблем, связанных с обеспечением экономического роста. Какая бы партия ни выиграла выборы, она неизменно сталкивалась с нехваткой бюджетных средств, и предвыборные обещания оставались невыполненными, к разочарованию как самих партий, так и их электората. Эти проблемы было несложно идентифицировать, но они были связаны друг с другом, и, таким образом, откладывание реформ (или частичные реформы) в одной сфере тормозили прогресс во всех остальных. Расширение свободного рынка (что, в принципе, хорошо), казалось, не влечет за собой иных последствий, кроме как появление класса «новых богатых», доходы которого намного превосходят уровень доходов и заработной платы всего остального населения. Доходы многих из этих «новых богатых» к тому же не облагались налогами — из-за несовершенства налоговой системы и законодательства, а также из-за страха подорвать «дух предпринимательства». Приватизация недвижимого имущества, земли и промышленных предприятий, начавшаяся еще до 1991 г. и продолжавшаяся во всех трех республиках на протяжении 90-х, недостаточно эффективно контролировалась правительством и, по-видимому, пошла на пользу лишь тем, кто быстро овладел технологией финансовых манипуляций. Множество нормальных граждан по-прежнему испытывали двойственные чувства по отношению ко всему, что отдавало «спекуляцией», так осуждавшейся в годы прежней, командной экономики.

Не желая подавлять рисковые настроения, столь необходимые для свободного предпринимательства, правительства трех республик медлили с регулированием бизнеса, что открывало путь для всякого рода шарлатанства и «финансовых пирамид». Новые банки обещали огромные проценты, чтобы привлечь вкладчиков, разбогатевших на более ранних стадиях, — эти проценты предполагалось выплачивать из поступлений от новых вкладчиков, но вся схема рухнула, когда все вкладчики одновременно начинали требовать свои деньги с обещанными гигантскими процентами. Подобные махинации вызвали «банковский кризис» 1995–1996 гг. в Латвии, когда целая группа крупнейших банков либо рухнула, либо обратилась за помощью к Банку Латвии. Бизнесы и синдикаты возникали в один день, обещали неслыханные инвестиционные возможности, привлекали таким образом нескольких инвесторов и исчезали вместе с их деньгами. Реформаторски настроенные кабинеты министров неизменно на шаг отставали от быстро меняющегося рынка, осознавая потребность в его регулировании лишь после того, как ущерб уже нанесен. Часто реформы тормозились из-за министерств, сотрудники которых, воспитанные долгими годами работы при советском режиме, не были уверены в том, как именно следует внедрять новые законы; реформы гражданской службы на тот момент еще не вступили в силу или в лучшем случае лишь начинали медленно развиваться. Турбулентная экономическая ситуация развивалась в условиях настоящей криминальной угрозы со стороны предположительно местных или российских «мафий», воспользовавшихся плохо прописанными правилами экспортно-импортных операций, коррупцией, поразившей таможенные службы, и слабостью плохо оснащенных полицейских сил. Сами политические лидеры часто обнаруживали плохое понимание этических норм, например когда награждали сами себя и друг друга различными наградами и премиями, принимали «гранты на обучение» из рук крупных промышленников, за счет парламентских фондов арендовали жилье для родственников или включали членов своих семей в государственные платежные ведомости. Идеализированное «государство всеобщего благосостояния» скандинавского образца оставалось отдаленной целью, и даже политические партии, полностью разделявшие этот идеал, — такие, как литовская Демократическая партия труда, — казались неспособными предпринять решительные шаги для его достижения. Для большинства населения было слабым утешением, что ВВП на душу населения начал наконец расти после пережитого периода падения в Эстонии и Латвии в 1994–1995 гг. и чуть позже, в 1997 г., в Литве. Сухие статистические данные не воплощались немедленно в улучшение стандартов жизни большинства населения. По этому критерию в 1995 г. Эстония ушла далеко вперед от других двух стран Балтии, Латвия занимала второе место, а Литва — третье. Однако все три страны существенно обгоняли по данному показателю Российскую Федерацию, что объясняет, почему ко второй половине 90-х годов практически прекратилась эмиграция русскоговорящего населения из Эстонии и Латвии.

Экономический спад, сопровождавший обретение независимости, не дал населению возможности в полной мере ощутить удовлетворение происходящим; те, кто хотел, чтобы независимость стала необратимой, были вынуждены радоваться символическому признанию самого этого факта. Принятие в число государств — членов международных организаций (включая ООН) было одним из важнейших символов независимости, как и окончательный вывод российских войск из стран Балтии в 1993–1994 гг. Значительным поводом для гордости стало и то, что к концу 90-х во всех трех государствах парламентские и президентские выборы прошли в «нормальной» манере, присущей демократическим странам: проигравшие не устраивали массовых демонстраций и почти никто не утверждал, что результаты выборовподтасованы. Не менее важным символом стало исчезновение из ежедневной жизни признаков того, что когда-то эти три страны были частями более крупного русскоязычного государственного образования. С улиц исчезли статуи Ленина и другие памятники советской эпохи, а сами улицы и площади начали переименовывать еще до 1991 г., в основном возвращая названия, существовавшие до 1940 г. Кириллица исчезла со всех вывесок, и законы о языке (хотя и воплощаемые в жизнь далеко не лучшим образом) заставляли всех, в чьи профессиональные обязанности входит обслуживание населения, — включая служащих, кондукторов в общественном транспорте, официантов и чиновников, — по меньшей мере, пытаться говорить с посетителями и клиентами на государственном языке.

Все эти перемены свидетельствовали о том, что литовцы, латыши и эстонцы вновь являются «собственниками» своих стран. Более того, возвращающееся чувство «собственности» означало, что ревнители национальной культуры (главным образом художники и литераторы) могли начать работать над возвращением национальной культурной целостности, интегрируя в национальную культуру пережитый опыт эмигрантов 1944–1945 гг., срывая покров тайны с депортаций 1841 и 1948–1949 гг., осмысливая опыт депортированных как ценный для национальной истории и, наоборот, исключая из нее элементы, привнесенные партийным диктатом в советскую эру. Эмигрантов больше не считали «буржуазными националистами» или «фашистами», а сосланных в сибирскую ссылку — «врагами народа». «Героев» советской эпохи теперь воспринимали как виновников жестокой оккупации, длившейся полвека. Внедрение этой исторической парадигмы в школьные учебники символизировало возвращение прав собственности на «национальное прошлое», спасенное от служения философии истории марксизма-ленинизма и русского шовинизма.

Важную символическую роль играли также президенты трех стран, к 2000 г. представлявшие их во внешнем мире. Избранный в Эстонии в 1992 г. и переизбранный в 1996-м Леннарт Мери (1929–2006), ученый и писатель, переживший сибирскую ссылку, был бескомпромиссным «европейцем». В 1998 г. французская газета La Vie даже назвала его «европейцем года». В Латвии Вайра Вике-Фрейберга (р. 1937), избранная в 1999 г. и переизбранная в 2003-м, была эмигранткой, родившейся в Латвии, но выросшей в Германии, Марокко и Канаде. Она была профессором психологии в Монреальском университете и, хотя не говорила по-русски, общалась на международных мероприятиях на прекрасном английском и французском. В Литве в 1998 г. избиратели отдали голоса Валдасу Адамкусу (р. 1926), некогда эмигрировавшему в США и до того, как он стал активно принимать участие в политической жизни Литвы (после 1991 г.), на протяжении долгих лет возглавлявшему в Агентстве по охране окружающей среды Управление региона Великих Озер (США). Каждый из этих президентов по-своему представлял процесс «национального исцеления», когда «нация» принимала обратно тех, кого отторгли от нее принудительно или вследствие тяжелых обстоятельств. И все они были несомненно ориентированы на Запад.

Турбулентная внутренняя политическая жизнь возрожденных балтийских республик после 1991 г. разворачивалась на фоне постоянно расширявшихся связей этих стран с международными организациями, особенно теми, что базировались в Европе. Некоторые международные организации (такие, как ООН) сразу приняли упомянутые страны в свои ряды в качестве полноправных членов, тогда как многие другие сначала предложили им статус кандидатов — до тех пор, пока все полноправные члены не примут решение, что новые страны соответствуют всем критериям членства в организации. Это был «интернационализм» совсем другого рода, чем принятый в СССР; там данный термин использовался лишь применительно к социалистическим государствам и организациям, контролировавшимся и направлявшимся Советским Союзом. Теперь дверь во внешний мир была широко открыта, и для большинства жителей Балтийского побережья интернационализация, в принципе, означала вестернизацию. Разумеется, новые страны установили дипломатические отношения со всеми другими посткоммунистическими государствами, включая Российскую Федерацию, но ни одна из балтийских республик не вступила в основанное в 1992 г. Содружество Независимых Государств, опасаясь новой зависимости от России. Подобные же опасения присутствовали в некоторой степени и при установлении формальных и неформальных отношений и с Западом, когда в эти страны пришло понимание, что членство в западных организациях также означает самоограничение абсолютной свободы действий. Только что закончился пятидесятилетний период жизни в составе «союза», в котором доминировал один из его членов, и поэтому население стран Балтии сомневалось в разумности немедленного вступления в новые союзы — не важно, насколько демократические, — где ключевые роли играла горстка благополучных стран, обладающих большими экономическими возможностями. В начале 90-х годов обсуждение этих вопросов приобрело характер диалога между политическим руководством страны и скептически настроенным населением. Большинство ведущих политических партий во всех трех балтийских республиках поддерживало движение в сторону Запада; однако русскоязычное население и партии, отражавшие его интересы, колебались, сомневались, а иногда и открыто выступали против. Некоторые сомнения высказывали и партии правого крыла, хотя в их случае это был скорее страх перед неизвестностью, смешанный с романтическими представлениями о национальном суверенитете.