Чтение онлайн

В любом случае во времена Сулеймана и еще поколение после него созданный им механизм работал как часы: у турок имелась лучшая в Европе артиллерия, самая храбрая пехота и многочисленная кавалерии, способная вихрем пронестись и через венгерскую равнину, и по анатолийскому плато. Но мощь империи заключалась не только в военной силе. Государственная администрация уделяла большое внимание внутреннему благосостоянию в стране, особо заботясь по поводу поддержания хорошего питания населения Константинополя. Очень тщательно контролировались цены, и сам великий визирь время от времени обходил столичные базары, проверяя, нет ли на них спекуляции. Торговые гильдии, зарегистрированные официально, держали стабильные цены, и это объясняет феномен, удивлявший бы даже сегодня: на центральных улицах и даже в целых кварталах магазины в основном продавали одинаковые товары (в Галате, например, лампы и музыкальные инструменты).

Однако с какого-то момента все пошло наперекосяк. Сначала произошел печально известный скачок цен конца XVI века, его воздействие усилилось из-за снижения качества денег. Рыба тухнет с головы, и в начале XVII века порча денег продолжилась. За два неполных десятилетия мятеж селали превратил Анатолию в неуправляемую территорию. И тут проявился новый знак наступающей беды.

Внутренние мятежи в Турции зеркально отражали происходящее в столице и стали знаком неспособности правительства справиться с проблемами. Селали представляли собой причудливую смесь профессиональных кавалеристов, чье умение уже устарело, разбойников, религиозных сектантов, крестьян, обозленных потерей своей земли и чиновников, взбунтовавшихся из-за снижения жалования. Ахмед I смог подавить мятеж и, пусть и под ворчание, воздвиг в ознаменование этого Голубую мечеть. Но нельзя воздвигать мечеть, если не одержана реальная и убедительная победа, беспорядки продолжаются. Голубая мечеть имеет шесть минаретов, что вовсе не обязательно для мечети; эта демонстрация подавляет – но в то же время мечеть Сулеймана производит более сильное впечатление. Были и другие проблемы – глубинные, которые посторонним трудно понять. Что-то нехорошее происходило с исламом в этот период, и не только в Турции. Это видно по Индии, где в великие дни Акбара, примерно в 1600 году, индусы при дворе веселились и пили вино – но при Аурангзебе пятьюдесятью годами позднее уже господствовала мрачная нетерпимость, вскоре прорвавшаяся страшным приступом династической гражданской войны.

Одним из основных инструментов государственной машины в Османской империи была улема, глава которой именовался шейх уль-ислам. Советы судей интерпретировали религиозный закон, шариат, который был передан правоверным Пророком – но, как обнаружил Сулейман, такой закон плохо подходил к современными условиями. Поэтому дополнительно был создан гражданский закон, интерпретировавшийся светскими юристами; а христиане или евреи сохраняли собственные законы и традиции, которые в основном уважались.

В суннитской версии ислама существовали четыре различные школы закона. Среди османов доминировала школа ханафи – это вариант ислама, вполне лояльно относившийся к иностранцам. Шафиитская версия, менее терпимая и более строгая по отношению к женщинам, доминировала в восточной Турции (на юго-востоке страны, в аэропорту Диарбекир, до сих пор можно встретить угрюмых стариков, носящих маски, чтобы не дышать одним воздухом с женщинами и иностранцами).

Сулейман хотел, чтобы шейх уль-ислам стал кем-то вроде папы, способным отдавать распоряжения об изменениях в религиозной практике, когда это необходимо. Этого не произошло. Религиозный глава Константинополя – муфтий, который по положению был равен великому визирю – мог назначать на духовные и судейские должности, но центральная религиозная власть отсутствовала, так что даже когда легендарный шейх уль-ислам Эбу Саад-эфенди, который занимал этот пост с 1545 по 1574 год, предложил в конце концов разрешить банковское дело, он не достиг цели. Ислам официально продолжал существовать, повторяя сам себя, и в религиозных школах усилия в основном прилагались к заучиванию наизусть Корана, что вовсе не помогало модернизации.

И надо всем этим стоял еще и раскол ислама. Он создавал внешнюю видимость строгого единства, имел жесткие правила, касавшиеся даже таких вещей, как использование левой руки в интимные моменты – но на практике все больше и больше расходился, особенно в Турции, где столкнулось внешнее влияние и старые традиции. Существовали религиозные братства – сектами их называть было бы неправильно, потому что теологических различий между ними не было. Они активно сопротивлялись мрачному, обязательному и подавляющему миру официального ислама. Братство Бекташи имело вес на Балканах и в среде янычар, оно разделяло терпимое отношение к алкоголю. Братство Мевлевис, самое гуманистическое, вернулось к учению великого Мелване (Руми). мудреца XIII века, который проповедовал понимание человеческих слабостей и создавал прекрасные стихи (он также является создателем братства «танцующих дервишей»).

Но существовали и другие общества, такие, как Кадизадель, считающие, что если империя не процветает, то это происходит потому, что не соблюдаются правила ислама. Позднее правителям, пытавшимся проводить реконструкцию, пришлось бросать силы на подавление этих фанатиков.

Ахмед I стал последним султаном великой эпохи, но теперь все больше проявилась тенденция ориентироваться на нормы и законы ислама – иначе как при возникновении бунтов и восстаний типа мятежа Селали и на фоне новых успехов Персии на востоке можно было контролировать страну? В начале XVII века султанами начали становиться крайне набожные люди, и империя постепенно превращалась во все более исламскую. Из библиотек исчезли греческие книги, а девять из десяти и так уже немногих публиковавшихся книг касались религии: скучные богословские трактаты и жизнеописания святых, как и у контрреформационного католицизма. И, как в католической Европе того времени, множество нахлебников роились вокруг религиозных фондов. А такие фонды росли как грибы: поскольку только они могли спасти средства от хищных лап государства, богатые вкладывали свои деньги туда, где они ничего не создавали.

В XVIII веке Неаполь, в котором проживало 5 % всего населения империи [22] , состоял в основном из монахов и монахинь, и Османская империя также рисковала превратиться в огромный Mezzogiorno (то есть Юг Италии). В итоге производящая часть империи все больше состояла из религиозных меньшинств и иностранцев, защищаемых их консульствами и действием норм, более известных как Капитуляции (от латинского capita, означающего «голова», «соглашение»). Законы шариата, по которым, как предполагалось, жила империя, не могли применяться к людям с абсолютно различными привычками, традициями и отношениям к имуществу и капиталу – например, банковскому делу (которое пыталась запретить и контрреформация: монахи захватывали ссудные кассы и переименовывали их в «Горы Благочестия»).

Когда Ахмед I умер, реальная власть оказалась в руках его властолюбивой матери. Ненадолго на престол взошел умственно немощный Мустафа, правивший в 1617–1618 годах, прежде чем янычары запихали его назад в «клетку». Осман II, юный сын Ахмеда, правивший в 1618–1622 годах, победил при помощи романтической идеи реформ и обещания двинуть войска в бой, на этот раз против поляков в споре за Черное море. Он знал, что янычары превратились в проблему, и подумывал о переносе столицы в Каир. Но его кампания на Черном море прошла неудачно, казна оказалась пуста, и янычары с помощью улема снова посадили на трон Мустафу. Османа оскопили и очень жестоко убили; это стало первым свержением османского султана.

Мустафу свергли годом позже, и мать предприняла все усилия, чтобы возвести на трон одиннадцатилетнего Мурада IV (правил с 1623 по 1640 год). Но с двадцати лет новый султан начал проявлять свою волю, хотя и умер в возрасте двадцати семи. Это был великан, которому сопутствовала военная удача. Если султан обладал силой воли и жестокостью, он мог как минимум контролировать возникновение внутренних проблем, а империи необходимы были финансы, растрачиваемые на бесчисленных придворных прихлебателей и на жалованье янычарам – которые все меньше стремились на войну, а вместо этого занимали государственные должности. Были введены дополнительные налоги, и внутренние проблемы на какое-то время отступили.

Мураду IV в каком-то смысле повезло: Австрия увязла в Тридцатилетней войне, и он смог сосредоточиться на борьбе с Персией. В 1638 году он вернул Багдад – еще один поворот в вопросе, кто будет главой ислама. Ислам расширял свою власть и в других направлениях. Были введены законы, требовавшие от христиан и евреев демонстрировать свою конфессиональную принадлежность: предполагалось, что греки обязаны носить синюю обувь, а армяне – красную, и эти законы какое-то время проводились в жизнь.

Кроме того, этот султан запретил алкоголь – неудачная идея, когда нужно управлять империей. (Ахмед I как-то казнил одного человека, пойманного курящим, но Мурад IV казнил за это тысячи.) В итоге Мурад IV умер от болезни примерно через год после возвращения из Багдада, и проблемы вскоре начались снова.

Наследник Мурада, его брат Ибрагим, был ленив и предпочитал потворствовать своим слабостям; он развлекался в своем гареме, оставив государственные дела на фаворитов и свою мать, которая занималась интригами с дворцовыми евнухами – карикатурная картина восточного деспотизма. Теперь великие визири, представлявшие султана в правительстве, могли собирать огромные состояния, и единственной возможностью для слабого султана хоть как-то контролировать их были периодические и непредсказуемые чистки, которые позволяли также избавиться и от их прихлебателей.