Чтение онлайн

Нину затрясло от жалости к неизвестной женщине, но она не могла понять, почему Вера Андреевна так подробно описывает ее внешность, перед тем как рассказать об Олеге.

Лицо пожилой дамы потемнело.

— Кто знает, сколько времени Марина еще там простояла, но Олег обошел машину и быстро уволок ее на газон. Полный ярости и потрясения, он сорвался на гневную обличающую тираду, но это ничего не дало, Марина каким-то образом это съела и проглотила. Потом он тряхнул ее, да так что у нее клацнули зубы. Она испугалась. Но сделала это больше для вида. Умирая отчасти от сознания собственного везения, отчасти от смертельного любопытства, она медленно сощурила глаза и впервые по-настоящему взглянула ему в лицо. Вчерашний солдат, он чуть не заставил ее взвизгнуть от восторга. Олег был красив. Восхитителен. Волосы у него были черные, его можно было снимать в кино. Адреналиновый блеск плясал в светлых глазах, отчего они сияли на мужественном лице как две серебряные монеты. Высокий атлет с мускулистыми руками — Марине хватило одного взгляда, чтобы понять, что он и вправду способен свернуть ей шею за разбитый бампер и конечно, влюбиться.

И тут Марина внезапно ожила. Перестала разыгрывать из себя статую, схватила его за другую руку, вытянулась во весь рост не обращая на меня внимания, и вцепилась в Олега, словно утопающий в соломинку. Никаких слов, только это судорожное объятие. Осколок бампера, который он демонстративно сжимал, выпал, и Марина на него наступила. Раздался треск; Олег шумно втянул воздух. И ничего не сказал. В тот момент ему было не до машины.

Можно сказать, обнимая друг друга за плечи, они с Мариной стояли на обочине. В дальнем конце газона, рядом с подломившейся березой маячила я, но я предпочла их не трогать. Думала, изучают друг друга — может, старые знакомые или еще что. Мне, наверное, следовало вмешаться и развести их по углам — они же фактически занялись любовью.

Вера Андреевна шумно вздохнула.

— Помню, я, наконец, не выдержала и сказала Марине, чтобы та перестала стоять как посмешище, привлекая всеобщее внимание, и решила проблему с обувью. Затем Марина, блеснув глазами, отстранилась, а дальше, она презрительно швырнула на тротуар обломок каблука, а с ним и золотой ободок — обручальное кольцо. У меня до сих пор перед глазами стоит картина: вот, с ее руки падает обручальное кольцо. Демонстративно. Цинично. Ну и пусть, что она это сделала в порыве восхищения другим мужчиной. Чтобы купить такое колечко, многим в нашей стране три месяца не покладая рук придется пахать на станке или вкалывать на конвейере. В довершении всего, обручальное кольцо прокатилось по тротуару, звеня и подпрыгивая, и провалилось в канализационную решетку. И почему она тому, другому не досталась? Может быть, нас кто-то сглазил?

Когда она продолжила рассказ, у нее исказилось лицо.

— Затем она прошествовала мимо, сняв испорченные вызывающие босоножки на высоких каблуках и уехала с Олегом в его синем БМВ с откидным верхом. Через пару недель Олег специально купил ей такую же машину, вид которой напоминал ей об их первой встрече, — тогда он уже мог позволить себе подобные щедрые жесты. Едва знакомая девушка стала жить в его квартире, и разъезжать на подаренном ей кабриолете. По слухам, тут же разорвала помолвку с каким-то банкиром. По слухам гоняла по улицам на такой скорости, что мотор дымился и бардачок наполнился бланками штрафов. А я под впечатлением от всего этого, постоянно вспоминала ее стеклянный взгляд, которым Марина глядела на надвигающуюся на нее неминуемую смерть в виде автомобиля, а ее насмешливый хохот отдавался в моих ушах.

Чашечка Нины со стуком грохнула о стол. Она сглотнула ком в горле перед тем как уточнить то, о чем прямо не было сказано.

— Марина — наркоманка? — в напряжении произнесла она. — Нет, признайтесь… Словно не замечая ее вопроса, Вера Андреевна продолжала, глядя прямо перед собой, с головой погрузившись воспоминания:

— Прошел от силы месяц, а они уже расписались. Отыграли тихую свадьбу, Олегу пришлось дать взятку, чтобы не стоять в очереди на подачу заявления. Марину терзали легкие угрызения совести из-за того банкира, но в целом, она редко о нем вспоминала. Она была слишком влюблена и слишком занята: скупала дорогие наряды и щеголяла в бриллиантах и сапфирах, которыми ее щедро осыпал мой одуревший сынуля. Он считал, что путь к сердцу женщины прокладывается с помощью финансовых вливаний, и в случае Марины это было совершенно верно. Разумеется, экономия не была коньком этой эффектной женщины с длинными-предлинными ногами. Но Марина готовила, ходила в магазин за вещами и продуктами, сама делала уборку и платила по счетам за воду и свет — ей это нравилось. Женщинам нашего рода всегда нравятся подобные занятия, а мужчин это вполне устраивает. Когда-то вся планета так жила. Олег и сам не возражал, что Марина занимается полезными делами, не забывает про дом и определяет, что ему нужно было полезного съесть. У них был уговор, что выпивку, в том числе, наркотики можно не чаще чем раз в месяц, но положа руку на сердце, должна сказать, что опьянение происходило регулярно. Во всяком случае, когда он не видел.

Немного спустя, она призналась ему что бесплодна. Олег впал в раздумья, махнул рукой на наследие предков и однажды произнес: не дано испытать что такое отцовство, значит я об этом забуду. Марина вынудила его повторить это при мне, еще и еще, погромче, а когда была удовлетворена, кокетливо чмокнула в щеку.

Она как-то умудрялась втихаря от него нюхать и выглядеть при этом адекватно. Всегда веселая, энергичная, на горящем глазу, гвоздь любой компании. Марина — это сумасшедшая атомная энергия. Она вечно считала минуты и поджидала моего сына с работы, чтобы затащить его в спальню, без свидетелей на него накинуться и выплеснуть там всю себя. Нет, она была совершенно неуправляемой. Неуправляемой, принадлежавшей только Олегу, подчинявшейся только ему.

Если сказать, что Марина была ревнивой, значит ничего не сказать, потому что это будет безликим речевым оборотом сотрясшим воздух. Она жила Олегом, она в нем растворилась, мой сын был для нее чем-то вроде излюбленного сорта кокаина. А он, в свою очередь, просто обожал ее и закрывал глаза на дурное пристрастие, разрушающее ее мозг и здоровье. Лишь однажды она перегнула палку и я волей судьбы ненароком вновь стала свидетелем этому кошмару. Надрыгавшись в ночном клубе, она вернулась утром домой и с порога велела Олегу не ругать ее. Затем она упала в коридоре и стала истекать пеной. А я смотрела, как Олег пантерой метнулся к телефону, сошел к бригаде медиков, можно сказать, ползал перед ними на коленях и разве что не целовал подолы их белой формы, прося у них выправить ситуацию.

— Нет, — застонала Нина, закрыв руками глаза и пытаясь стереть из памяти возникший облик мужчины с темными бровями и знакомыми серыми глазами, пытавшегося привести в чувства свихнувшуюся от страха подчиненную на глазах у всего отдела.

— Я почувствовала, что не выдержу этого зрелища, — продолжала Вера Андреевна. — Оба — взрослые люди, к тому же фанатики своей любви и я не интересуюсь их образом жизни. И впредь не прихожу без приглашения к ним по субботам на завтрак. Но осознавать, что мой ребенок связался с больной наркоманкой, которая даже не в состоянии зачать ребенка, я просто не могла. Однако было тут и еще кое-что. Эта передозировка веществами не могла оставить меня равнодушной — Олег был грязный, в ее слюнях, злющий, но в его глазах пробуждавшегося зверя светилась преданность и забота — и это разбило мне сердце. Я выждала когда уедут врачи, а после с открытым ртом наблюдала как он принес одеяло из спальни. Затем укутал в него Марину, и она улыбнулась. Взял ее на руки и как лялечку понес на балкон. Сидел с ней там не спуская с коленок, пока ей не надоело нежиться на солнышке. Она тогда попросила меня сварить ей кашу и сказала, что теперь она «чистая» и улыбнулась нам двоим вновь той своей фанатичной улыбкой.

Отведя глаза от какой-то дальней невидимой точки, Вера Андреевна сумрачно посмотрела на Нину.

— Ее выдержки хватило ровно на два месяца, а потом Марина вновь сорвалась. Здоровый страх перед смертью сильно смазался или исказился, после того как врачи буквально вернули Марину с того света, а карманные деньги ей стали нужны не меньше, чем жидкость. Но еще прежде, чем я запретила ей появляться у меня дома, она начала тайком воровать наличные у Олега и оправдываться, что они по закону родственники. Она свихнулась. Окончательно свихнулась.

Олегу пришлось пойти на крайнюю меру: отвезти ее во французские Альпы и запереть там в клинику. Целое состояние опять потратили. Была одна надежда, что Олег покажет оплаченный чек, а врачи совершат чудо. Он подпишет, они вылечат; под чужим имеем, в чужой стране, очень просто.

Но это еще не история. Истории не выйдет, если выпятить только приличное и скрыть всю остальную постыдную правду.

Олег устал от одиночества, в отсутствии этой женщины. Долго ходил по комнате, прежде чем озвучить, что полетит вместе со мной на биенале в Австрию. После фестиваля искусств мы, конечно, поехали к ней. Мы не могли не повидаться с Мариной. Хотели прицениться к работе врачей. Сделать выводы. Олегу не разрешили с ней увидеться, сказали, у них ничего не получается, но они могут прислать отчет. Марине сообщили, что он приехал, чтобы эти дела с зависимостью шли получше. Также напомнили, что расставшись с зависимостью, она могла бы беспрепятственно его видеть, но нет. Пока нет. Не заслужила.

Приняв к сведению ограничение, эта молодая женщина поступила так, как поступали до нее все безумцы, потерявшие рассудок: развинтила задвижку на окне, рванула раму. Вскарабкалась на подоконник; раздирая себе руки и лицо, разрывая на себе одежду, она спустилась к Олегу вниз по елке и бросилась к нему в объятья. Понимаете, по елке. Олег в ауте, а наша Мариночка в крови и иголках приземляется к нему прямо под ноги и улыбается. Снова улыбается и смеется.

Примерно через месяц после ее выписки из клиники — не помню точно — Олег сказал, что свозит Марину к морю. Со мной он не посоветовался. Даже рта раскрыть не разрешил. Он теперь настаивал, чтобы мы с Мариной дружили и периодически ужинали вместе, а не игнорировали друг друга, как раньше. Он редко с нами говорил — обычно утыкался в чертежи, а мы слишком трепетали перед ним, чтобы отвлекать от дела. Конечно, мы его боготворили. Его либо боготворишь, либо страшишься. Средних эмоций он не вызывал.