Чтение онлайн

– Он дарит тебе хорошие подарки на дни рождения?

– Конечно.

– Это хорошо.

– Когда я была маленькая, в дни рождения он велел мне вставать на табуретку и спрашивал: «Видишь, как ты подросла? Ты здорово подросла».

– Я помню, он так делал.

– Мне с ним хорошо, – сказала Рут.

– Ангус Адамс там?

– Конечно. Мы видимся с Ангусом почти каждый день.

– Раньше я его побаивалась. Один раз я видела, как он бил ребенка поплавком. Я только-только вышла замуж.

– Правда? Ребенка?

– Какого-то беднягу мальчишку, который работал с ним на лодке.

– Ну, значит, это не ребенок был. Его помощник, наверное. Подросток. Ангус – суровый хозяин, что правда, то правда. Теперь с ним никто не ходит в море. Он ни с кем ладить не может.

– Думаю, я ему никогда особо не нравилась.

– Он просто терпеть не может показывать, будто ему кто-то нравится.

– Ты должна понять, Рут: ведь я раньше никогда с такими людьми не была знакома. Знаешь, в первую зиму, когда я осталась на Форт-Найлзе, Ангус Адамс лишился пальца на рыбалке. Может быть, ты слышала об этом? Был жуткий холод, а он был без перчаток и обморозил руки. И у него палец застрял… в этом… как же это называется?

– В блоке лебедки.

– Ну да. Палец у него зажало в блоке лебедки и перерезало тросом. Второй человек, который был с ним в лодке, сказал, что Ангус выбросил свой отрезанный палец за борт и продолжал рыбачить, как ни в чем ни бывало, до конца дня.

– А я слышала, – сказала Рут, – что он прижег культю раскуренной сигарой, чтобы потом рыбачить до конца дня.

– Ох, Рут.

– Даже не знаю, верю я в это или нет. Ни разу не видела, чтобы у Ангуса Адамса во рту была горящая сигара.

– Одно тут точно. Одного пальца у него не хватает. Мать Рут промолчала. Рут посмотрела на свои руки.

– Прости, – сказала она. – Ты что-то хотела сказать?

– Только то, что мне до этого времени никогда не приходилось бывать среди таких грубых людей.

Рут хотела было съязвить: интересно, мало ли людей считают грубой мисс Веру Эллис? – но прикусила язык и сказала:

– Понимаю.

– Знаешь, я прожила на острове всего год, когда Ангус Адамс пришел к нам в дом со Снупи, своей кошкой. Пришел и говорит: «Меня уже тошнит от этой кошки, Мэри. Если ты не заберешь ее у меня, я ее пристрелю прямо тут, у тебя на глазах». А у него с собой было ружье. Ты же знаешь, какой у него голос – может, даже что-то доброе говорит, а кажется, что он злой. Ну, я ему поверила и, конечно, взяла кошку. Твой отец ужасно рассердился. Он велел мне отдать кошку обратно, но Ангус снова стал грозить, что пристрелит ее у меня на глазах. Я не хотела видеть, как он стреляет в кошку. Твой отец сказал, что Ангус этого не сделает, но я не поверила. Такая была красивая кошка. Ты помнишь Снупи?

– Кажется, да.

– Такая красавица. Большая, белая. Твой отец сказал, что Ангус решил нас одурачить, чтобы избавиться от кошки. Наверное, он нас действительно обманул, потому что через несколько недель Снупи окотилась. Она принесла пятерых котят, и с ними было много мороки. Тут уж я рассердилась, а твой отец с Ангусом решили, что отличная получилась шутка. Ангус ужасно радовался, что так удачно меня провел. Они с твоим отцом потом надо мной несколько месяцев подшучивали. А твой отец потом котят утопил.

– Жуть.

– Да. Но мне кажется, с этими котятами что-то было не так.

– Угу, – кивнула Рут. – Они не умели плавать.

– Рут!

– Я просто шучу. Прости. Глупая шутка.

Рут себя убить была готова и в который раз поразилась тому, как быстро у нее доходит дело до жестоких шуток с матерью, с этой хрупкой женщиной. Невзирая на самые лучшие намерения, Рут всегда через несколько минут умудрялась ляпнуть что-то такое, от чего ее матери было больно. Рядом с ней Рут чувствовала, как превращается в атакующего слона. В слона в посудной лавке. Но почему ее мать было так легко ранить? Рут не привыкла к таким женщинам, как она. Она привыкла к тем, кто подобен сестрам Поммерой, кто шагает по жизни так, словно они неуязвимы. Рут уютней было среди грубых людей, рядом с ними она не чувствовала себя такой… таким слоном в посудной лавке.

Мэри растерла икры сына и стала нежно вращать его ступни и растягивать лодыжки.

– О, Рут, – проговорила она. – Знала бы ты, как мне было больно в тот день, когда твой отец утопил котят.

– Прости, мне очень жаль, – сказала Рут, и ей на самом деле было очень жаль. – Прости.

– Спасибо, детка. Хочешь помочь мне с Рики? Поможешь мне растереть его?

– Конечно, – сказала Рут, хотя не могла себе представить ничего менее привлекательного.

– Ты можешь растереть его ручки. Говорят, что для него полезно почаще выпрямлять ручки. Бедняжка.

Рут вылила немного лосьона на ладонь и принялась растирать ручку Рики. У нее сразу же подпрыгнул желудок, и волной накатила тошнота, похожая на приступ морской болезни. Какой безжизненной, атрофированной была эта маленькая ручка!

Однажды Рут рыбачила с отцом, когда он вытащил ловушку, в которой лежал перелинявший омар. Летом это была не редкость – выловить омара, который только-только успел поменять панцирь на новый, нежный и мягкий, но этот омар сбросил старый панцирь, наверное, всего час назад. Его старый опустевший панцирь лежал рядом, словно ненужные доспехи. Рут положила голого омара на ладонь, и ощущение у нее тогда было такое же противное, как сейчас, когда она ухаживала за братом. Омар без панциря представлял собой сплошную мякоть, мясо без костей. Он повис в руках у Рут и сопротивлялся не больше, чем мокрый носок, он висел, словно собирался растаять, закапать, как сосулька, просочиться сквозь пальцы. Он был совсем не похож на нормального омара, на одного из кусачих, свирепых маленьких танков. И все же Рут ощущала его жизнь в своей руке, течение его крови. Плоть омара представляла собой голубоватое желе, похожее на сырого морского гребешка. Рут тогда зябко поежилась. Она ведь просто держала омара в руке, ничего с ним не делала, а уже начала его убивать. Она оставляла отпечатки своих пальцев на его внутренних органах, покрытых тонюсенькой кожицей. Она выбросила омара за борт и потом смотрела, как он, почти прозрачный, тонет в море. У него не было ни единого шанса. Ни единого шанса на свете. Почти наверняка его кто-нибудь сожрал еще до того, как он коснулся дна.

– Ну вот, – сказала мать Рут. – У тебя хорошо получается.

– Бедняжка, – проговорила Рут, втирая лосьон в странные пальчики брата, в запястье, в руку до локтя. Ее голос прозвучал напряженно, но мать, похоже, этого не заметила. – Бедный малыш.

– А знаешь, когда твой папа был маленький, в сороковые годы, в форт-найлзской школе детей учили вязать морские узлы. Это была важная часть школьной программы на острове. И еще детей учили читать карты приливов и отливов. В школе! Можешь себе представить?

– Наверное, это была неплохая мысль, – сказала Рут. – Детям островитян имеет смысл разбираться в таких вещах (особенно имело смысл в те годы), ведь они должны были стать рыбаками, правда?

– Но в школе, Рут? Разве не правильнее было сначала научить детей читать, а морские узлы оставить на потом? Ну после обеда бы их этому учили.

– Не сомневаюсь, читать их тоже учили.

– Вот почему мы захотели послать тебя в частную школу.

– Папа этого не хотел.

– Я имею в виду Эллисов и себя. Я очень горжусь тобой, Рут. Ты так прекрасно закончила школу. Одиннадцатая в классе по успеваемости! И еще я горжусь тем, что ты изучала французский. Скажешь мне что-нибудь по-французски?

Рут засмеялась.

– Что такое? – спросила ее мать. – Что смешного?

– Ничего. Просто всякий раз, когда я при Ангусе Адамсе произношу что-то по-французски, он говорит: «Что-что? Что у тебя болит?»

– Ох, Рут, – огорченно проговорила Мэри. – Я так надеялась, что ты мне хоть что-нибудь скажешь по-французски.