Крест
Шрифт:
— Они никогда не дают тебе двигаться дальше.
Аминь.
Его квартира была рядом с Кукс-Корнер. Тамошний паб, почти достопримечательность Голуэя, был с табличкой «ПРОДАЁТСЯ», но что сейчас не продаётся?
Кукс-Корнер — буквально центр, где пересекаются три дороги. Вы можете пойти вниз по Генри-стрит, канал журчит по обе стороны, или повернуть и идти на север к Шанталла, буквальный перевод — «старая земля», и это до сих пор дом некоторых из лучших и самых искренних людей, которых вы когда-либо могли надеяться встретить. Или вы можете вернуться по моему пути, обратно к больнице. Был и четвёртый вариант, но никто никогда не упоминал его; четвёртая дорога, которая была там, но на неё никогда не намекали: путь в Солтхилл. Много лет назад он вёл к Тейлорс-Хилл (не родственник) и заселял высшие классы. У тебя есть деньги или notions, ты живёшь там. Поэтому на него никогда не ссылались местные жители: деньги и notions не были в повестке дня. Но времена менялись, и паб Кука собирался открыть дверь для всякого рода спекулянтов, внезапно заинтересовавшихся тем, что всегда описывалось как часть города для бедняков.
Думаете, я шучу?
Только на этом участке было три благотворительных магазина.
Мы зашли в обычный двухэтажный дом, и он открыл дверь на первом этаже, сказав:
— Добро пожаловать в мою скромную обитель.
Я никогда не верил, что люди на самом деле используют такие клише. Что дальше, Mi casa es su casa?
Я видел дома и квартиры всех видов, и многие из них были пустыми из-за бедности или запустения, или и того и другого. Чёрт, я вырос в таком. У нас было несколько жалких предметов мебели, и одной особенно суровой зимой мы использовали кухонные стулья для костра.
Думаете, я говорю об Ирландии в прошлом веке — если бы это было так. Мой отец много работал, но иногда работы просто не было. Моя мать относила его лучший и единственный костюм в ломбард. Тот же самый ломбард теперь находится на Куэй-стрит, самом модном районе нашего нового богатого сияющего общества.
Квартира Стюарта была самым голым жильём, которое я когда-либо видел, а я видел келью Томаса Мертона на фотографиях. Там был один стул, с жёсткой спинкой, маленький диван и две цитаты в рамке на стене.
Стюарта позабавила моя реакция:
— Голо, а?
Я выдохнул:
— Ты въезжаешь или выезжаешь?
Он развёл руками в бесполезном жесте.
— Тюрьма учит многому — чисто случайной жестокости, например, и это только надзиратели; и, что более важно, блаженству пустоты. Я изучаю дзен-мастеров, и с небольшим количеством времени я достигну неподвижности.
Мне хотелось умничать и сказать: «Неподвижности — чего?»
Но я сказал:
— Единственный дзен, который я знаю, довольно прост.
Он ждал, поэтому я пробормотал:
— После экстаза — стирка.
Он рассмеялся, и в этом смехе было немного тепла.
— Ты, Джек. Это так типично для тебя.
Я мог бы спорить до хрипоты, но правда в том, что я не мог забыть Коди. Я видел его в первый раз, когда он предлагал мне свои визитки, всё его лицо светилось от желания и стремления угодить. Меня пробрала дрожь, и всё моё тело начало трястись.
Стюарт воскликнул:
— Эй, полегче, большой парень. Присядь, я принесу тебе кое-что.
Я сел на жёсткий стул — естественно, пусть будет неудобно — и Стюарт вернулся со стаканом воды и двумя таблетками.
— Прими это.
Я подержал их на ладони и сказал:
— Я думал, с тебя хватило наркотического бизнеса.
Оскорбление его не задело. Он жестом велел мне принять, и я сделал это, запив водой. Он сказал:
— Я ушёл из торговли, но храню некоторые… essentials здесь. Я вышел из тюрьмы, но это не значит, что я когда-либо освободился от неё. Я просыпаюсь ночью, весь в поту — я снова там, какой-то тупой gobshite из глуши пытается засунуть свой член мне в задницу. Думаю, мне не нужно объяснять тебе панические атаки, Джек.
Вырежьте это на коннемарийском камне, или, что ещё лучше, одзеньте.
Его мобильный зазвонил, и он сказал:
— Нужно взять. Ты просто сиди здесь, будь неподвижен.
Что там в Библии? «Будьте неподвижны и познайте»?
Познайте, как говорят американцы, «это отстой».
Я отключился, ушёл в то место белой пустоты. Разум отключается, и слышно лёгкое гудение, и если бы ты мог видеть свои собственные глаза, в них был бы взгляд на все девять ярдов.
Затем Стюарт вернулся, я посмотрел на часы — прошёл почти час. Я был мягким, расслабленным, транквилизированным, слава богу, не чувствовал боли.
Я встал, подошёл к стене, прочитал одну из его цитат в рамке. Там было:
«Основное заблуждение реальности — полагать, что я здесь, а ты — там».
Приписывалось какому-то парню по имени Ясутани.
Я сказал:
— Глубоко.
Стюарт задумался, затем сказал:
— Рискуя повториться, я думаю, это описывает и тебя.
Что бы ни было в тех таблетках, они были, блядь, делом. Я чувствовал себя расслабленным — понятие, столь же чуждое мне, как приятность, — и мой разум был ясен. Только тогда я понял, насколько он был обременён страхом, горем и тревогой о Коди. Можно ли быть перенасыщенным скорбью, пропитанным печалью, ходячей кучей меланхолии?
Я был.
Я спросил:
— Ты когда-нибудь слышал о Крейге Макдональде?
Он просто уставился на меня.
— Он был редактором газеты в Огайо и стал писателем-бестселлером. Он написал роман о боли, который вырвет зубы из твоего черепа, — сказал я.
Он подумал и сказал:
— Твой типаж книг.
Я вздохнул:
— Читать о ней — значит чувствовать, что ты не один.
Он протянул мне пузырёк с таблетками:
— Ещё того же. Ловишь приступ паники — принимаешь пару этих красавиц, и ты, типа, чиллишь.
Он употребил американское выражение с более чем намёком на злобу.
— Ты был чертовски полезен для меня, — сказал я.
Он пожал плечами, и я должен был знать, поэтому спросил:
— Почему?
Он удивился, потребовалось время, чтобы собраться, затем он сказал:
— Ты доказал, что смерть моей сестры не была какой-то пьяной случайностью, так что я в долгу.
Я не хотел этого.
— Эй, приятель, ты заплатил мне, хорошо заплатил. Долг выплачен, сделка сделана, можешь двигаться дальше.
Он улыбнулся, с оттенком грусти, и сказал:
— Ты, наверное, не примешь это, ты такой жёсткий задница и всё такое. Фасад, который ты любишь выставлять напоказ — ничто не трогает старого Джека Тейлора. Я вижу тебя иначе. Ты мне нравишься. Конечно, ты иногда бываешь занозой в заднице и, Боже, у тебя язык без костей. Но в итоге, ты та редкость, ты приличный человек. Со своими недостатками, о, блядь, с недостатками больше, чем большинство, но ты не холодный. И поверь мне в этом, после моего времени в Маунтджое я грёбаный эксперт в чистой холодности человеческой природы.