Крест
Шрифт:
Я взял его руку. Она была покрыта потом, и после того, как я отнял свою, мне пришлось бороться с желанием вытереть её. Я почувствовал понимание, которое испытываешь к собрату по страданию, но не хотел знать, и уже собирался мягко отшить его, когда он сказал:
— Я как ты.
Блядь.
Словно он прочитал мои мысли. Я сделал движение, чтобы встать. Мне действительно не нужна была эта херня, и если он был серьёзно конченым, что ж, слишком плохо, tough luck и всё такое, но эй, не моя проблема.
Он сказал:
— Я был Гарда, и меня вышвырнули.
Я снова сел, моя собственная печальная карьера пронеслась перед глазами. Он спросил:
— Разве ты не врезал одному политику, прямо в рожу?
И так началось моё славное нисхождение в годы боли.
Его лицо просветлело при мысли о моём поступке, первый признак жизненной силы, который он проявил. Я видел, что в глубине души он был приличным человеком, с оттенком наивности, но с существенной — как бы это назвать? — добротой, если такое ещё существует в мире, где безумные браки поп-звезды получают больше внимания, чем неминуемое отрубание головы человеку.
Я сказал:
— Ну, я кое о чём жалею.
Он горел желанием согласиться со мной, спросил:
— Ты жалеешь, что ударил его?
— Нет, я жалею, что ударил только раз.
Он громко рассмеялся, с оттенком истерии, затем резко оборвал, уставился на меня, спросил:
— Что с твоим голосом?
Я знал, что он стал более гортанным, чем обычно, словно я наглотался гранита, и он причинял мне боль в последние дни.
— Выкуришь тысячу сигарет и выпьешь достаточно гнилого виски, это плохо сказывается на дикции.
Он был разрываем между сожалением, что упомянул об этом, и определённым волнением от того, что находится так близко к человеку, который был… в перестрелке. Любопытство взяло верх, и он спросил:
— Каково это было, если не возражаешь, ну знаешь, когда это случилось с тобой?
Что ответить? Что это было весело и что поэтому от тебя в полдень пахнет сырым виски, или что ты страдаешь, как предупреждали врачи, посттравматическим стрессовым синдромом?
Я решил не углубляться:
— Испортило мне весь день.
Он кивнул, словно мог представить.
Не мог.
Мне больше нечего было добавить, поэтому я спросил:
— Чего ты от меня хочешь?
Нервная улыбка. Он посмотрел на свой теперь пустой стакан, как бы говоря: Как это случилось?
Я знал это чувство.
— Дай я возьму нам свежие напитки.
Мне хотелось, и иметь в компании закоренелого пьяницу было бы идеально, но у меня были рамки, которых нужно придерживаться.
— Нет, мне не надо, я ухожу.
Он был разочарован. Не совсем тот ответ, которого он ожидал.
— Ты можешь мне помочь?
Он мне нравился, но не настолько.
— Иди в реабилитацию, позвони в АА, есть много…
Он перебил меня, ужас на лице, чуть не закричал:
— Не такая помощь, ебать. Несколько дней в постели, немного парацетамола, немного еды, немного времени, чтобы прийти в себя — я буду в порядке.
Я подумал: Мечтай, лох, и подождал.
Он выпрямился и сказал:
— Я хочу делать то, что ты делаешь. Ну знаешь, находить вещи, работать над делами.
Я мог бы прочитать ему лекцию, сказать, что он покупает ведро горя, но когда я приготовился начать, он взмолился:
— Джек, мне нужна спасательная верёвка. У меня ничего нет, я тут умираю. Если ты дашь мне за что зацепиться, я приду в форму. Мне просто нужен, типа, фокус.
И я снова принял неправильное решение. Я должен был просто отправить его в плавание, но он достал меня — выражение его глаз, этот потерянный отчаянный крик.
Я сказал:
— Ладно, я дам тебе старт, и если ты с этим справишься, посмотрим, сможешь ли ты помочь мне в других делах.
Он схватил меня за руку, благодарность выплескивалась.
— Ты не пожалеешь.
Я уже жалел, предупредил:
— Ты ещё не слышал, что это такое. Ты можешь быть не так благодарен через минуту.
Его лицо выражало веру в то, что вот-вот произойдут чудесные события. Это результат Джеймсона на голодный желудок — иллюзия, что всё будет хорошо. Я рассказал ему об исчезновении собак в Ньюкасле и о том, что меня попросили проверить это. Я достал свой блокнот, дал ему имя человека, который просил о помощи. Он выглядел действительно больным — не просто пьяным, а больным тем недугом, который приходит с острым разочарованием. Ему потребовалось мгновение, чтобы переварить информацию, а затем он чуть ли не плюнул:
— Грёбаные собаки? Ты хочешь, чтобы я искал пропавшее, блядь, животное?
Я покачал головой:
— Я не хочу, чтобы ты делал хоть что-то, я уже сказал тебе это, но ты сказал, что готов на всё. Вот твой шанс доказать это.
Он ломал руки — жест, который, как я думал, был чисто книжным, — и сказал:
— Ладно, я попробую.
Он был в таком отключке, что ужасная ирония его слов ускользнула от него.
В его голосе было смирение, в глазах — беды всего мира, поэтому я возразил:
— Эй, слушай, ты мне никаких грёбаных одолжений не делаешь. У тебя есть что-то другое на уме — так давай, не позволяй мне отвлекать тебя от лучших дел.
Он был уничтожен, посмотрел на меня лицом пятилетнего мальчика и сказал:
— Извини, Джек, я… я сейчас займусь.
Я дал ему свои номера телефонов, и когда он продолжил сидеть там, я сказал:
— Ну, давай. Думаешь, решение само за угол заглянет?
Когда он дошёл до двери, то сказал:
— Теперь я понимаю, что они имели в виду.
Чтобы отвязаться от него, я спросил:
— Да, что именно?
— Что ты жёсткий ублюдок.
Он ушёл, прежде чем я успел ответить.
Бармен зашёл, начал собирать стаканы и спросил:
— Что-нибудь ещё?
— Нет, я в порядке. Ты знаешь того парня, который только что вышел?
Он протёр стол и сказал:
— Хитон? Нужно быть с ним осторожным.
— Потому что он пьёт?
Он коротко рассмеялся и посмотрел на меня так, будто сомневался, шучу ли я — ворон ворону глаз не выклюет. Он сказал: