Крест
Шрифт:
— И как тебе это удаётся? — спросил он.
Просто грёбаный дзен, радость минуты.
— Нормально, привыкаешь.
Как же.
Он почесал голову, настаивал:
— Что ты делаешь, ну, со всем этим временем?
Понятия не имею.
— Много читаю, — сказал я.
Он начал уходить, бросив:
— Бедняга.
Аминь.
Я совершил мини-тур по своему городу. Америка приближалась, и я, возможно, никогда больше не смогу пройти по этим улицам. Я пошёл к Сент-Джозеф, Президентиан-роуд. Я помню, как мой отец рассказывал о «Чёрных и Загорелых» и британских военных, выстроенных у этой церкви, когда отца Гриффина застрелили в отместку. Убийство священников не было частью нашей истории. Разница теперь в том, что нам больше не нужны оккупационные армии, чтобы делать это. Мы сами убийцы.
Похороны отца Гриффина в 1920 году вышли с Милл-стрит и пересекли мост О’Брайена, и до сих пор есть старые люди, которые клянутся, что когда катафалк достиг середины моста, три лосося выпрыгнули из воды, замерли в воздухе на мгновение, а затем плавно скользнули обратно. Лосось больше не выпрыгивает — яд в воде сделал их безжизненными, как и население. Мой отец, рассказывая мне это, с глазами на мокром месте, говорил, что водитель катафалка, человек редкой отваги и духа, носил цилиндр и кушак в знак неповиновения правящим эдиктам. Тогда и сейчас я вижу этого человека — героя своей собственной яростной веры. На следующей неделе его застрелили.
Спросите молодых людей, кто такой отец Гриффин, — и они посмотрят на вас так, будто вы сказали: «Типа, чувак, я не знаю священников».
Я нашёл дом на Фазер-Гриффин-роуд без проблем. Это узкая улица, когда-то в ней был старый Голуэй. Теперь уже нет, но что сейчас есть?
Таблички «Продаётся» были теперь главной особенностью. Мне нужно было быть очень осторожным. Если кто-то из семьи заметит меня — я труп. Дом был где-то в середине, казался тихим, никакого движения.
Я вздрогнул, когда мужчина заговорил и спросил:
— Кого-то ищешь?
Я повернулся к мужчине лет семидесяти с собакой на поводке — я собирался предложить ему держаться подальше от Ньюкасла. У него было живое, внимательное выражение лица, и акцент был местный.
— Думаю купить дом, — сказал я.
Он посмотрел на дом и сказал:
— Этот сдан англичанам, но другие, чуть дальше, продаются. Понадобятся деньги.
— Что за англичане?
Его лицо говорило, что это очень глупый вопрос.
— Они вежливы… но дружелюбны? Они британцы, они не умеют этого делать.
И ему больше нечего было сказать на эту тему. Я поблагодарил его и начал уходить.
Он добавил:
— Раньше это была очень приятная улица. А где нет?
Вернувшись домой, мужчина, который вёл катафалк отца Гриффина, стоял у меня перед глазами, и, клянусь, я мог видеть его, когда несколько раз передёрнул Глок сухим ходом, пытаясь представить, как я использую его на Гейл. Стюарт был прав — тюрьма не для неё. Но это?
Заиграл мой телефон. Джина, врач, спросила, как заживают мои руки. Я сказал, что хорошо, а затем наступила тишина. Наверное, это был момент, когда я должен был спросить, не хочет ли она поужинать или куда-нибудь выйти. Я хотел, но не мог. Я сказал, что позвоню ей очень скоро, как только улажу кое-какие дела. Да, например, убью молодую женщину. По её голосу я понял, что она не думает, что я позвоню. Я поблагодарил её за беспокойство, прозвучав как неблагодарный мудак.
Я посмотрел на часы. Стюарт скоро встретится с Гейл, и пришло время навестить Митча и Шона. Я надел своё всепогодное пальто Гарда, зарядил оружие и сунул пистолет в правый карман, надеясь, что мне не придётся использовать его на Шоне. Не то чтобы я любил этого парня, но он определённо был втянут в события, на которые не имел контроля.
Было темно, когда я добрался до Фазер-Гриффин-роуд, в доме горел свет. Я думал попытаться проникнуть с чёрного хода, а затем подумал — к чёрту, я пойду в лоб.
Я позвонил в дверь, держа правую руку в кармане пальто, сжимая Глок. Прошло три минуты, прежде чем дверь открыли.
Шон стоял там, его лицо было пепельным, глаза широко раскрыты. Он выдохнул:
— С моим отцом что-то не так.
Я подумал, что с ними всеми что-то не так, но вошёл и спросил:
— Что ты имеешь в виду?
Шон был на грани истерики.
— У Гейл был огромный скандал с ним. У нас заканчиваются деньги, и она сказала, что нашла новый источник. Папа сказал, что, возможно, пора завязывать, и она взбесилась, назвала его трусом и вылетела.
Я искал взглядом Митча. Я не хотел, чтобы он напал с той стороны, где я не вижу.
Шон продолжил, хватая ртом большие глотки воздуха:
— Папа схватился за грудь, потом поднялся наверх, и я боялся подниматься.
— Как давно это было?
Шон попытался подумать, его разум был явно в клочья.
— Три часа? Больше?
Я прислушался: ни звука.
— Жди здесь, я поднимусь.
— Это большая спальня, направо.
Я медленно поднялся, размышляя, стоит ли доставать пистолет, решил рискнуть и не делать этого. Я вошёл в спальню.
На стенах были обои с гроздьями — отвратительные, когда-то украшавшие дома бедных, — а на стене три летящие утки — у средней не было головы. Кровать была односпальной, и мне стало грустно, я не знаю почему, какая, блядь, разница? Но стало. Односпальные кровати для взрослых — символ неудачи. Простыни были грязными, и я не думал, что их теперь постирают. Стирка? Я переживаю о стирке? Я думал об этом человеке, об этом отце, о том, за что он был ответствен, о чудовищных детях, которых он вырастил, о делах, которые он не только одобрял, но и руководил ими. Я верил, что он организовал акты настолько мерзкие и вызывающие тошноту, что почти невозможно представить, о чём он думал, когда клал голову на подушку ночью. Думал ли он о Норе, своей любимой жене? Как бы ни был он искалечен горем, он должен был знать, что она была бы в ужасе от того, что он сделал от её имени, и, что хуже, заставил своих обожаемых детей совершить.
Я прошептал:
— Ты плохой ублюдок, ты выпустил ярость ада. Думал, сможешь её контролировать? Что ж, приятель, надеюсь, там достаточно горячо, где ты сейчас. И знаешь что? Надеюсь, если есть та жизнь, ты никогда… никогда не увидишь Нору. Спивайся в ленточку.
Шон крикнул снизу:
— Папа, ты в порядке?
Я спустился, Шон смотрел на меня, ужас был написан на его лице.
— Вызови скорую, — сказал я.
Он не пошевелился.
— С ним всё будет в порядке?
— Нет, он мёртв.
Обширный сердечный приступ. Он лежал поперёк кровати, его рот был открыт в беззвучном крике. Шон начал выть. Я подошёл к телефону, позвонил в 911, затем вернулся к Шону и сильно ударил его по лицу.
— Возьми себя в руки. Мне нужно уйти, я не могу здесь оставаться. Просто скажи им, что он лёг в постель, ты пошёл проверить и нашёл его таким.
Он кивнул, спросил:
— А что насчёт Гейл? Что ей сказать?
Понятия не имею.
— Всё будет хорошо, просто жди и делай, как я сказал.