Чтение онлайн

Сицилия казалась царством призраков. Ее мужчины готовы были бежать в самые дальние страны, чтобы отыскать заработок и прокормить семью или спасти свою жизнь, которая оказывалась под угрозой, стоило им попробовать добиться того же заработка у себя на родине.

А ведь какая это могла быть прекрасная страна! Часами бродя без особого дела, Майкл не уставал восхищаться сицилийскими красотами. Старинные дома, богато изукрашенные каменной резьбой и архитектурными фантазиями, давно обветшали и за их мраморными порталами не чувствовалось дыхания жизни. В развалинах мирно паслись бродячие овцы, забывшие пастуха. Сады и поля радовали глаз изумрудной зеленью. Иногда Майкл доходил аж до самого местечка Корлеоне, которое притягивало его своими бедными домишками, выстроенными из цельных грубых камней с большой горы, у подножья которой они и расположились. На восемнадцать тысяч жителей здесь за последний год пришлось шестьдесят убийств, так что смерть, казалось, всегда незримо присутствует в будничных людских хлопотах.

Пастухи-охранники, сопровождавшие Майкла, никогда не выпускали из рук короткоствольные ружья-лупары. Эти жутковатые на вид и смертоносные по сути обрезы издавна стали любимым оружием мафии. В годы правления Муссолини, не желавшего уступить мафии полновластного господства на Сицилии, людей хватали и сажали за решетку уже за одно ношение лупар. Зато американцы, освободившие ост в и считавшие, что всякий, кто пострадал от фашистского режима, — борец за демократические права, часто извлекали именно мафиозо на административные должности при мэрии и комендатуре. С легкой руки американцев послевоенная мафия быстро восстановила свои поредевшие силы и расцвела вновь буйным цветом.

Долгие прогулки пешком, а следом за ними — большая тарелка мяса, в тесте и с томатной подливкой, и большая бутылка доброго вина, помогали Майклу заснуть и спать без сновидений. В библиотеке у доктора он взял итальянские книги и попробовал читать, но хотя неплохо говорил на диалекте и даже в свое время в университете прослушал спецкурс итальянского языка, чтение далось совсем не так легко, как можно было предположить. Но постепенно он одолел язык и говорил теперь по-итальянски практически без акцента. За местного жителя, конечно, его все равно бы не приняли, но вполне можно было выдавать себя за уроженца северной Италии, которые обитают Бог знает где — на самой границе с Германией и Швейцарией.

Шрам, рассекающий левую половину лица, тоже в какой-то мере сближал Майкла с местными жителями, ведь здесь не знали ни о каких пластических операциях и с гордостью носили следы драк и сражений, обезображивающие лица не только взрослых мужчин, но и подростков. С их точки зрения подобные шрамы не могли считаться неприятностью и исправление их не стоило денег, в которые обошлась бы операция, да у большинства таких денег и не имелось. В Америке можно было бы обойтись пустяшными затратами, а то и вовсе обратиться за помощью в бесплатную клинику, где с делом справились бы шутя, но в этой глуши отсутствие нужной суммы денег на лечение диктовало свои понятия.

Доктор Тазио как раз все время уговаривал Майкла сделать операцию — не только, чтобы исправить поврежденную челюсть, но и для устранения причины боли, продолжавшей одолевать Майкла. Ему то и дело приходилось просить у доктора обезболивающие таблетки. На время лекарство притупляло боль, но потом она возвращалась еще более жестокими приступами, не давая покоя. Как объяснил Тазио, очевидно, задет нерв, проходящий ниже глаза, — один из целого пучка лицевых нервов. Это одна из традиционных пыток мафии, — пояснил доктор, — найти лицевой нерв и терзать его иглами. Возможно, при ударе крохотный осколок кости ущемил нерв и теперь без конца тревожит. Майкл мог бы легко избавиться от болей, операция несложная. В конце концов, в Палермо имеется госпиталь.

Но Майкл был упорен и лечиться не желал. Когда доктор Тазио буквально загнал его в угол, допытываясь причины упрямства, Майкл криво усмехнулся и ответил что-то вроде: «Хочу сохранить память о родном доме».

Впрочем, он действительно не считал необходимым всерьез обращать внимание на боль и изувеченную щеку, смирившись и относясь к этому как к неизбежному последствию происшедших событий. В какой-то мере неприятности сглаживали чувство вины и помогали смотреть вокруг отвлеченно.

Мыслил он четко и непредвзято. Порой вспоминал Кей, ее улыбку, ее объятия, и совесть жестоко терзала его, ведь он бросил Кей, даже не попрощавшись, не подав ни единой весточки. Как ни странно, при мыслях о том, что он собственноручно застрелил двух человек, совесть вела себя куда снисходительнее. Ведь один из этих двоих стремился уничтожить отца Майкла, а второй, Макклоски, изуродовал Майклу лицо.

Только на седьмом месяце безмятежного провинциального существования Майкл почувствовал, что начинает тяготиться бездеятельностью. Дон Томмазино все реже появлялся вечерами в доме своего дяди-доктора, поскольку у неге развернулся очередной конфликт с «новой мафией» — молодым поколением, наживавшемся на послевоенном буме, наркотиках и спекуляции и все сильнее отодвигавшем в сторону от общего пирога придерживавшихся старых традиций сельских донов.

Так что дону Томмазино пришлось занять круговую оборону, прилагая отчаянные усилия для закрепления остатков былого могущества. Майкл лишился общества мафиозо и ему приходилось бесконечно слушать разглагольствования старого доктора, который начал повторять свои истории по второму кругу.

Как-то у Майкла возникло желание предпринять далекую вылазку в горы. Утро стояло солнечное и прозрачное. Он пошел, разумеется, в сопровождении своих непременных телохранителей, и в данном случае это имело смысл — не как защита против врагов Семьи Корлеоне, а просто потому, что прогуливаться в здешних местах одному вообще не стоило. Ни местным жителям, ни тем более чужаку. Вокруг орудовали банды, различные группировки мафии сражались друг против друга за место под солнцем, мимоходом принося смерть и горе всем, кто попадался на их пути.

Помимо всего прочего, Майкла легко могли принять за одного из бродяг, промышляющих воровством на крестьянских участках. В Сицилии ведь нет обыкновения селиться на той земле, которая идет под обработку, она слишком драгоценна, чтобы хотя бы клочок истратить под дом и хозяйственные постройки. Поэтому на участках стоят обычно только амбары, где крестьяне оставляют свои дневные припасы, и существует целая категория бродяг, еще более нищих, чем последние из земледельцев, которые решаются обкрадывать эти ничтожные запасы пищи, — под страхом жестокой расправы, ибо крестьяне совершенно безжалостны в таких случаях. Призванная защищать интересы крестьян от воров, местная мафия делала это достаточно одиозно: убивала на всякий случай всех нездешних мужчин, на которых могло пасть подозрение. То, что при этом гибла масса ни в чем неповинных людей, никого особенно не трогало.

Так что нарываться на дополнительные неприятности резона не было, и телохранители Майкла уж во всяком случае могли подтвердить, что он не бродяга и не вор.

Одного из телохранителей, пастуха по имени Кало, отличали черты истинного сицилийца: маленький рост, жилистость, которая легко заплыла бы жиром, если б он вышел в люди и мог позволить себе это, и полная бесстрастность выражения на грубоватом лице, чем-то напоминающем застывшую индейскую личину. Кало мало говорил и вообще вел себя очень сдержанно. Зато второй, Фабрицио, был и моложе, и общительнее. Он уже успел кое-что повидать на своем веку, потому что во время войны служил на флоте и побывал даже в плену у англичан, после того, как британские вооруженные силы победили итальянский флот. Фабрицио обладал чувством юмора и с интересом расспрашивал Майкла об Америке, поскольку происхождение его, конечно же, не укрылось от сопровождающих. Впрочем, знали они о Майкле лишь самое принципиальное: что он в бегах, гость дона Томмазино и зря болтать об этом не рекомендуется.

Иногда Фабрицио угощал Майкла свежим овечьим сыром, еще пахнущим снятым молоком. Все втроем они неторопливо шли по дорогам, обгоняя медленных волов и весело разрисованные повозки. По обочинам росли розовые кусты, цвели апельсиновые рощи, далеко вокруг разносился аромат миндаля и слив.

Майкл, с детства наслышанный о нищете Италии и ожидавший увидеть здесь только пустую, выжженную землю, каждый раз заново изумлялся щедрости сицилийской природы. Его родина оказалась страной сказочного изобилия, усаженной райскими садами и устланной коврами трав и цветов. Она казалась такой невероятно прекрасной, что непонятно было, как люди могут покинуть ее навсегда и жить где-то вдали от ее красот. «До чего же надо довести человека, чтобы он преисполнился ненависти к родной земле и вынужден был уйти из солнечных садов этого Эдема куда глаза глядят, в края дождей, туманов и снегов, только бы подальше», — горько подумалось Майклу.